Чтение онлайн

Марта побледнела.

Громов сделал шаг вперёд.

– Полянская жива, - сказал Орлов.

Голос продолжал:

– Первая точка - пансион «Лесная линия». Вторая - приют «Северный сад». Третья - дом стаи Громова после активации контура. Свидетель крови должен прийти сам. Иначе дети начнут вспоминать без защиты.

Запись оборвалась.

Дина дышала тяжело. Метка на её руке стала светлее, будто отдала часть заряда. Лука быстро выключил считыватель.

– Что значит «дети начнут вспоминать без защиты»?
– спросила она.

Марта подошла ближе. Лицо у неё было страшно спокойным.

– Если тихие семьи действительно есть, детям могли закрыть память, зверя или кровь. Если Полянская начнёт снимать блоки удалённо, они могут сойти с ума, сорваться, обратиться впервые без контроля или умереть от отката.

– Дети, - сказала я.

– Уже не все дети, - тихо произнёс Павел.
– Прошло много лет.

– Для тех, кому закрыли память, это неважно, - сказала Марта.
– Внутри они всё равно проснутся там, где их закрыли.

В комнате стало холодно иначе. Не архивно. По-человечески. Где-то в городе, в пансионах, приютах, семьях, квартирах могли жить люди, которые не знали, кто они. Или знали частично. Или боялись странных снов, запахов, боли, вспышек ярости, непонятных болезней, запретов, которые им никто не объяснил. И теперь Полянская, мягкая женщина с документами и игрушками, если верить Луке, собиралась начать сбор. Через метки. Через память. Через страх.

– Это ловушка, - сказал Орлов.

– Конечно, - ответила я.

– Она зовёт тебя.

– Да.

– Значит, нельзя идти так, как она хочет.

Громов посмотрел на схему.

– Но если не пойдём, она ударит по тихим семьям.

– Вот именно, - сказала я.
– Она не просто зовёт. Она ставит выбор так, чтобы любой вариант был преступлением.

Марта медленно выдохнула.

– Значит, надо сделать третий вариант.

Я почти усмехнулась.

– У нас это уже семейная болезнь.

Павел Игоревич вдруг поднял руку.

– Особое мнение.

Все повернулись к нему.

– Что?
– спросил Громов.

Павел сглотнул, но глаза у него загорелись тем самым новым юридическим огнём, который после архива стал почти пугающим.

– Полянская действует через старые опекунские каналы. Если она запускает сбор тихих семей, значит, использует документы передачи и скрытые акты опеки. Мы можем не идти сразу в пансион как жертвы ловушки. Мы можем подать особое мнение по всем актам передачи детей, связанным с Маргаритой Полянской, и потребовать временной приостановки любых контурных действий до пересмотра статуса.

Лука моргнул.

– Можно человеческим?

– Мы можем заморозить её право трогать тихие семьи, если докажем, что передача детей была незаконной или находится под сомнением.

– Через золотой ключ?
– спросила я.

– Через ключ, показания Маргариты Черновой, узел Полянской и метку Дины как доказательство продолжающегося воздействия.

– То есть, - медленно сказала Дина, - если я соглашусь, моя мерзкая метка станет не крючком, а уликой?

Павел кивнул.

– Да.

Дина посмотрела на меня. Потом на Громова. Потом на Марту.

– Мне нравится больше, чем быть заготовкой.

– Это опасно, - сказал Лука.
– Если мы подадим особое мнение, Полянская поймёт, что канал вскрыт.

– Она и так знает, - сказал Громов.

– Но тогда Виктор получит повод объявить нас вмешивающимися в дела опеки, - добавил Орлов.

– Пусть оформит, - сказала я.

Павел поднял взгляд.

Я пожала плечами.

– Особое мнение, да? Мне нравится. Они всю жизнь оформляли людей в клетки, семьи, архивы и ложные пары. Давайте оформим им запрет трогать тех, кого они украли.

Павел выпрямился.

– Тогда нужно действовать быстро.

И дом снова стал штабом.

Только теперь напряжение было другим. Не паника, не бегство, не таймер семнадцати минут. Это было ощущение, что мы впервые не просто отбиваемся от чужого хода, а делаем свой. Маленький, странный, юридический, магический, стайный, человеческий. Особое мнение против тех, кто привык считать своё мнение единственным.

Павел печатал с такой скоростью, будто его пальцы наконец нашли смысл существования. Лука держал метку Дины в безопасном режиме, не давая ей снова активироваться. Орлов связывался с Инессой. Марта диктовала старые формулы опекунской защиты, которые, как выяснилось, ещё помнила наизусть. Громов стоял за моей спиной и молчал. На этот раз его молчание не мешало. Оно было как тёплая стена за спиной. Не клетка. Не поводок. Просто кто-то, кто стоит рядом, потому что я позволила.

Дина сидела рядом, бледная, но упрямая.

– Лиз, - сказала она тихо, пока остальные спорили над формулировкой.

– Что?

– Если я начну вспоминать что-нибудь… ну, если эта дрянь во мне не просто метка…

– Мы будем рядом.

– Все так говорят перед тем, как становится хуже.

– У нас становится хуже даже без красивых фраз.

Она коротко рассмеялась. Потом посмотрела на Громова.

– А он?

– Что он?

– Он тоже будет рядом?

Громов ответил сам:

– Да.

Дина изучала его пару секунд.

– Не как страшный альфа, который всех спасает?

– Как тот, кого попросили.

Она перевела взгляд на меня.

– Ты его дрессируешь?

Я поперхнулась воздухом.

Громов спокойно сказал:

– Она учит.

– Ого, - сказала Дина.
– Всё серьёзнее, чем я думала.

– Дина.

– Молчу. Но потом поговорим.

– Если выживем.

– Обязательно выживем. Мне теперь нужно расспросить тебя про всё вот это, - она неопределённо повела пальцем между мной и Громовым, - в деталях.

– Нечего рассказывать.

– Да-да. Именно поэтому опасный альфа отвечает моей подруге тоном «я стою рядом, потому что она позволила». Совершенно нечего.

Я хотела возразить, но Павел спас меня, подняв золотой ключ.

– Готово.

На экране перед ним светился документ, который, будь он обычной бумагой, выглядел бы смешно против Полянской, Мертина, Виктора и старых опекунских преступлений. Но это была не обычная бумага. В ней были ключ Андрея, статус свидетеля крови, заявление Громова как главы повреждённой линии, метка Дины, показания Маргариты Черновой, данные по Полянской и старые формулы Марты. Это было особое мнение против архива. Против опеки как кражи. Против «тихих семей», которым не дали права знать и не дали права не знать.