Чтение онлайн

– Утром Мертин уйдёт глубже.

– Значит, будем думать быстрее, - ответила я.

– Ты не знаешь архив.

– Зато я знаю, что Мертин хочет, чтобы мы спешили. Он нас пустил. Ждал. Показывал вашего брата не случайно. Пытался записать меня не просто так. Он всё время ставит крючки: отец, Кирилл, зверь, реестр. Если мы пойдём сразу, мы пойдём туда, куда он хочет.

– А если не пойдём, потеряем Андрея.

Вот теперь он сказал вслух главное.

Не реестр. Не доказательства. Не дело. Андрея.

Я почувствовала, как грудь сжалась. Отец. Там, в последнем секторе. «Не мёртв. Не совсем». Слова Мертина могли быть ложью. Скорее всего, были ловушкой. Но какая разница? Любая дочь, даже злая, даже преданная, даже взрослая, даже та, у которой отец закрыл память без спроса, всё равно слышит в такой фразе не логику, а возможность. Маленькую, страшную, почти непереносимую. А вдруг? А вдруг там правда что-то осталось? А вдруг он жив? А вдруг он мучается? А вдруг я сейчас сижу, пью чай и рассуждаю о плане, пока мой отец где-то в архиве ждёт уже десять лет?

Я вцепилась в кружку здоровой рукой.

– Не делайте так, - сказала я.

Громов открыл глаза.

– Как?

– Не используйте его против меня. Даже случайно.

Он замер. Понял. И это тоже было видно.

– Я не хотел.

– Знаю. Но вы сделали.

Он медленно выдохнул.

– Прости.

В комнате стало тихо. Очень. Не потому что все неловко замолчали, а потому что это слово от Громова весило много. Он не разбрасывался им. Не прятался за ним. И я вдруг поняла, что он извиняется не только за эту фразу. За то, что его боль о брате толкает нас обратно. За то, что его ярость на Мертина может стать опасной для меня. За то, что он, сам того не желая, действительно умеет превращаться в войну.

– Принято, - сказала я.

Он кивнул.

Савельев воспользовался моментом, как человек, который не упускает шанс вернуть всех к телесной реальности.

– Отлично. Раз все временно вспомнили, что не обязаны умирать немедленно, медицинское распоряжение: два часа сна минимум. Всем. Роман - под наблюдением. Елизавета - тоже. Орлов - осмотр. Павел - сладкий чай и лежать. Лука - просто не мешать. Марта - я знаю, что вы меня не слушаете, но хотя бы сядьте на пять минут.

– Сам сядь, - сказала Марта.

– Я врач.

– Вот и лечи себя.

– Невозможно работать с этой стаей.

– Это не стая, - сказал Громов тихо.

Марта посмотрела на него. Лука тоже. Орлов опустил глаза. В этой простой фразе что-то дрогнуло. Дом вокруг нас будто услышал. Не стая. Да. После ареста Громова стая, вероятно, распалась, раскололась, спряталась, предала, выжила, умерла по частям. Остались Марта, Лука, старый дом, несколько людей у ворот, память, привычки, кухня, потайные ходы. Но не стая.

– Пока нет, - сказала Марта.

Громов поднял взгляд.

– Не начинай.

– Я не начинаю. Дом сам слышит.

И действительно: где-то в стенах тихо прошёл гул. Не угроза, не тревога. Скорее ответ. Низкий, едва заметный. Как если бы старый дом, который до сих пор держал остатки родового контура, не согласился с Громовым. Не стая? А кто тогда сидит за столом, спорит, перевязывает раны, держит двери, кормит кота, оформляет чудеса и орёт на альфу, когда тот собирается умереть? Может, стая - не та красивая вертикаль из старых правил, где альфа ведёт, остальные следуют. Может, стая - это просто те, кто не даёт тебе стать архивной записью.

Я не сказала это вслух. Слишком пафосно для женщины с распухшим кулаком и чужой курткой, которую она всё ещё почему-то не отдала полностью, потому что та лежала рядом на спинке стула. Но мысль осталась.

Нас всё-таки отправили отдыхать. Не спать - это было бы слишком оптимистично. Отдыхать. В мою комнату мне почти насильно принесли Барсика, воду, чистую повязку на руку и запрет на любые разговоры о последнем секторе до рассвета. Громова поселили, как и прежде, через стену, но теперь дверь между комнатами и коридором оставили не просто приоткрытой, а открытой настолько, чтобы мы могли видеть полосы света. Савельев заявил, что после архивной фиксации и звериного резонанса резкий разрыв даже на несколько метров нежелателен. Павел Игоревич попытался предложить термин «постархивная стабилизация гарантийной пары», я сказала, что если он произнесёт это ещё раз, я внесу в акт его моральную ответственность за мой нервный срыв. Он записывать не стал, но, кажется, запомнил.

Я легла, не раздеваясь полностью, только сняв ботинки. Барсик устроился у меня под боком, тяжёлый, тёплый и самодовольный. Рука болела. Голова тоже. В груди было то пусто, то слишком полно. Стоило закрыть глаза, как появлялся Мертин. Серебряные глаза. Отец в тёмном пальто. Кирилл, говорящий «Гром». Белый свет браслета. Чёрный холод архива. Фраза «он не мёртв, не совсем». Я снова открывала глаза и смотрела на потолок.

За стеной Громов тоже не спал.

Я знала это не потому, что слышала. Хотя, наверное, слышала бы, если бы он двигался. Я знала через связь. Она стала после третьего замка другой. Чётче. Не громче, нет. Раньше это было как тепло рядом, как натянутая нить, как редкие вспышки боли или тревоги. Теперь - как дыхание за тонкой стеной. Я не слышала его мыслей. Слава всем возможным богам. Но чувствовала состояние: усталость, боль, собранность, пустоту вокруг имени Кирилла. И ещё что-то. Тёмное, живое, осторожное. Зверь, который теперь тоже знал обо мне. Не как о добыче. Не как о хозяйке. Как о той, кто стояла рядом, когда отпускали украденный след брата.

Очень странное знакомство. Даже для моей новой биографии.

Я не выдержала минут через двадцать.

– Роман, - позвала я негромко.

Ответ пришёл сразу:

– Да.

– Вы спите?

– Нет.

– Ясно. Вопрос был глупый.

– Ты тоже.

– Сплю?

– Нет.

– У меня уважительная причина.

– У меня тоже.

Я повернулась на бок лицом к двери. В полосе света из коридора был виден край его двери. Открытой. На полу тень от стула. Он, наверное, опять сидел, а не лежал. Конечно.

– Вы опять в кресле?
– спросила я.

– Да.

– На полу?

– Нет.

– Прогресс.

– Учусь.

Я улыбнулась в темноту. Слабо, но всё-таки.

Пауза.

– Вы хотите говорить?
– спросила я.

– Нет.

Честно. И больно.

– Хорошо.

Через несколько секунд он добавил:

– Но могу.

Вот это было уже другое. Не хочу, но могу. Ради тебя? Ради связи? Ради того, чтобы не оставаться одному с братом, архивом и тем, что случилось? Неважно. Или важно, но не сейчас.

– О Кирилле?
– спросила я.

Тишина стала гуще.

– Не обязательно, - добавила я быстро.
– Можно о чём угодно. О погоде. О том, что Павел Игоревич сегодня официально победил зло документом. О том, что Лука всё-таки идиот. О том, что Барсик считает вас сомнительным, но перспективным источником тепла.

– Кирилл любил кошек, - сказал он.

Я замолчала.

– Правда?

– Да. Подбирал всех. Даже больных. Даже злых. Особенно злых. Марта ругалась. Потом кормила.