Чтение онлайн

– Значит, у него был хороший вкус.

– Он говорил, что злые коты честнее людей.

– Умный был.

– Да.

Я слышала, как он вдохнул. Медленно. Тяжело.

– Он был младше на девять лет. Считал, что я слишком серьёзный.

– Был прав?

– Да.

– И что вы делали?

– Пытался сделать его серьёзнее.

– Не получилось?

– Нет.

– Хорошо.

– Тогда я так не думал.

– Старшие вообще редко вовремя понимают, что младших не надо превращать в себя.

Он молчал. Потом сказал:

– Я должен был защитить его.

Вот оно.

Не «лаборатория виновата». Не «Мертин украл». Не «Бюро допустило». Всё это правда, но под правдой лежит старая кость: я должен был. Я не смог. Любая вина, если копать достаточно глубоко, говорит простыми словами.

– Сколько ему было?
– спросила я тихо.

– Двадцать два.

– Совсем молодой.

– Думал, что бессмертный.

– В двадцать два многие так думают.

– Он был оборотнем. У него были основания.

Я невольно усмехнулась. Громов тоже, кажется, на секунду. Потом тишина снова вернулась.

– Его убили в разборке между стаями?
– спросила я.

– Так сказали.

– А на самом деле?

– Его забрали после драки. Тело вернули через три дня. Официально - умер от ран. Я видел тело. Думал, видел всё.

– А зверя уже не было?

– Я не понял. Тогда не понял. Он был… пустой. Я решил, смерть так выглядит.

Слова были ровные, но связь дрогнула. Я почувствовала холод. Не архивный. Его. Тот момент, когда он, наверное, стоял над телом брата и не знал, что часть того уже украли, заперли, подписали номером К-17 и положили в стеклянный ад.

– Теперь вы знаете, - сказала я.

– Да.

– И вы его отпустили.

– Поздно.

– Но отпустили.

Он не ответил.

Я села в кровати. Барсик недовольно пошевелился, но не ушёл. Вставать не хотелось, но лежать и говорить через стену вдруг стало неправильно. Я поднялась, взяла плед, накинула на плечи и вышла в коридор. Браслет мягко светился. В комнате Громова горела маленькая лампа. Он сидел в кресле у окна, как я и думала, в тёмной футболке, с повязкой под тканью, босой, с локтями на коленях и опущенной головой. Нож лежал на столе, но дальше, чем раньше. Уже не у руки. Деталь маленькая. Но я заметила.

Я постучала по косяку.

– Можно?

Он поднял голову. Усталый. Слишком.

– Да.

Я вошла и села на край кровати напротив. Не близко. Но и не у двери. Мы оба отметили это. Оба сделали вид, что нет.

– Поздно не значит зря, - сказала я.

Он смотрел на меня.

– Ты про Кирилла?

– Да. И, возможно, про отца. И вообще про всё. Я не знаю, можно ли исправить то, что случилось. Наверное, нет. Нельзя вернуть брату жизнь. Нельзя вернуть мне те годы памяти. Нельзя сделать так, чтобы отец просто однажды сел со мной за стол и сказал правду. Но если поздно - это автоматически зря, тогда Мертин прав. Тогда архив лучше людей. Потому что архиву всё равно когда. Он хранит. А люди опаздывают, ошибаются, приходят через десять лет, плачут, злятся, отпускают, просят прощения. Это ужасно неэффективно. Зато живое.

Громов молчал.

– Я сейчас сказала что-то очень умное, - добавила я.
– Можете оценить.

Он смотрел на меня ещё несколько секунд. Потом сказал:

– Очень шумно.

– Это комплимент?

– Да.

– Плохой.

– Как умею.

И вдруг он протянул руку. Не ко мне. К краю пледа, который сползал с моего плеча. Остановился на полпути.

– Можно?

Я могла сказать нет. Он бы убрал руку. Я уже знала.

– Можно.

Он поправил плед. Просто плед. На плече. Без романтического навала, без собственнического жеста, без всех этих «ты моя», которые, наверное, продаются в аннотациях лучше горячего хлеба. Просто человек, который видел, что я мёрзну, и спросил разрешения. Его пальцы задели ткань, не кожу. Но меня всё равно будто током прошило. Не контуром. Мной.

– Спасибо, - сказала я.

– Ты замёрзла.

– Я заметила.

– Не взяла куртку.

– Вы тоже заметили?

– Да.

– Когда-нибудь ваша наблюдательность погубит нашу беседу.

– Уже много раз.

Я посмотрела на его повязку.

– Болит?

– Да.

– Прогресс. Сразу честный ответ.

– Учусь.

– У кого?

– У тебя.

– Я вру плохо.

– Но правду говоришь хорошо.

– Не всегда.

– Когда важно.

Я отвела взгляд. В окно было видно тёмный двор, кусок стены, слабый свет у ворот. Там стояли люди. Охрана. Остатки стаи? Новая стая? Не знаю. В доме за стеной спали или не спали остальные. Марта, которая держит кухню и, возможно, весь мир. Савельев, который ругается, потому что не может заставить нас быть разумными. Лука, который смеётся у края ужаса. Орлов, который всё ещё верит в долг, хотя долг трещит. Павел Игоревич, который внезапно оказался способен предъявить архиву правовое основание против ада. Барсик, без которого, я уверена, мы бы все уже морально погибли.

– Дом отреагировал, когда Марта сказала «пока нет», - сказала я.

– Да.

– Он хочет стаю?

– Дом не хочет.

– А кто?

– Контур. Память. То, что осталось.

– А вы?

Громов посмотрел в окно.

– Я не знаю, что осталось от моей стаи.

– Марта. Лука. Дом. Люди у ворот.

– Это остатки.

– Остатки - тоже начало, если их не выбросить.

Он повернул голову ко мне.

– Ты рассуждаешь о стае?

– Я два дня в оборотничьей драме. Имею право на дилетантскую экспертизу.

– Стая - это не только те, кто рядом.

– А кто?

– Те, за кого отвечаешь.

– Тогда у вас уже есть.

Он не ответил.

– Вы отвечаете за меня?

– Да.

– За Марту?

– Да.

– За Луку?

– Если спросить его, он скажет, что нет.

– Значит, да. За людей у ворот?

– Да.

– За Павла Игоревича?

Громов медленно моргнул.

– Это сложнее.

– Поздно. Он ваш юридический шаман. Не отнекивайтесь.

– Он не оборотень.

– Я тоже.

– Ты связана.

– А он оформил чудо. По-моему, достаточно.

Громов вдруг тихо рассмеялся. Совсем коротко, но на этот раз не сломано, не через боль, а почти нормально.

– Юридический шаман.

– Именно. У каждой приличной стаи должен быть. Будет ходить с планшетом и пугать врагов формами МН-42/Р.

– Мертин не ожидал.

– Никто не ожидал. В этом сила Павла Игоревича.

Мы оба улыбались. Ночью. После архива. После Кирилла. После чёрной фиксации. Это было безумие, но, может, именно поэтому настоящее.

Потом улыбка у Громова исчезла.

– Мертин сказал про Андрея.

Вот. Разговор сам дошёл туда, куда мы оба боялись идти.

– Да.

– Он может врать.

– Может.

– Скорее всего, врёт частично.

– Почему частично?

– Потому что ложь лучше цепляет, когда внутри есть правда.

– Марта сказала то же самое.

– Она часто права.

– Раздражает?

– Да.

Я сжала плед здоровой рукой.

– Если отец там… если то, что от него осталось, там… я должна увидеть.