Чтение онлайн

Через час Торен вышел, качая головой.

— Либо немой, либо сломан, — сказал он. — Я не палач. Если хотите результат за день, нужны другие методы.

— Какие?

Торен посмотрел на меня. Потом на свои руки. Потом снова на меня.

— Такие, которые я не буду применять к человеку, который пять лет нёс службу рядом со мной и ни разу не подвёл в бою.

— Хорошо, — сказала я. — Тогда подождём.

Торен нахмурился.

— Чего?

— Когда он будет готов заговорить. У каждого молчания есть срок годности. Нужно просто подождать, пока он истечёт.

Торен ушёл, бросив на меня взгляд, в котором недоверие боролось с любопытством. Я осталась в коридоре. Думала.

Гардан не бежал. Не сопротивлялся. Не молчал из стратегических соображений — у мелкого осведомителя нет стратегии, есть только страх. Но и страха не было. Было что-то другое, и я никак не могла подобрать для этого бухгалтерский термин.

Потом подобрала: безнадёжная задолженность. Долг, который невозможно вернуть и который списывают как убыток.

Гардан чувствовал себя долгом, который нельзя погасить.

* * *

На третье утро я попросила Рика.

— Просто зайдите. С чаем. Сядьте. Молчите.

Рик посмотрел на меня, и в его взгляде мелькнуло то редкое выражение, которое я видела всего дважды: когда Кайрен впервые сказал «спасибо» двумстам тридцати четырём людям и когда Баланс впервые уснул у него на плече. Выражение, которое другие люди называют растроганностью, а Рик, вероятно, назвал бы «несущественным отклонением от нормы».

— Хвойный или травяной? — спросил он.

— Хвойный. Тот самый, утренний.

Рик кивнул и ушёл.

Через десять минут он вошёл в комнату Гардана. Я стояла за дверью, в щели шириной с ладонь, и смотрела.

Рик поставил поднос на стол. Две кружки: одна ему, одна Гардану. Чайник, маленький, серебряный, из которого шёл пар, пахнущий хвоей и чем-то горьковатым, рикиным, домашним. Сел на стул у стены. Налил себе. Начал пить.

Не спрашивал. Не смотрел на Гардана. Смотрел в окно, за которым серое утро ложилось на серые горы, и пил чай так, как пьют его люди, для которых утренний чай есть ритуал, а ритуал есть смысл, а смысл есть всё.

Гардан сидел на кровати. Руки на коленях. Глаза — на Рике. И я видела, как что-то в нём менялось. Не резко, не как щелчок, а медленно, как тает лёд на подоконнике: капля, ещё капля, ещё.

Прошло пять минут.

— Рик, — сказал Гардан. Голос хриплый, севший от двух дней молчания.

Рик не повернулся. Отпил чай.

— Чай на столе.

Гардан встал. Подошёл к столу. Сел. Потянулся к кружке, и я заметила, как его пальцы дрогнули, когда он обхватил горячий бок. Не от холода. От чего-то другого.

Он сделал глоток. Второй. Третий. Кружка опустела быстро. Рик молча налил ещё.

На восьмой минуте Гардан поставил кружку. Руки уже не тряслись.

— Три года, — сказал он.

Рик не шевельнулся. Пил чай.

— Три года назад. Мервин подошёл ко мне в конюшне. Сказал: «У тебя ведь сестра в Нижних Лугах?» Я сказал: «Да.» Он сказал: «Двое детей, муж умер, живёт на подаяния?» Я сказал: «Да.» Он сказал: «Лорд Дариен интересуется состоянием здоровья лорда Кайрена. Просто здоровьем. Ничего больше. Серебряная монета, раз в месяц, через караван. Двенадцать монет в год. Этого хватит, чтобы твоя сестра больше не стояла на паперти.»

Гардан смотрел в кружку. В ней отражалось что-то, чего больше нигде не было: тёмная глубина, в которую удобно говорить, потому что она не судит.

— Двенадцать монет. Я считал. Хлеб для двоих детей на год — четыре монеты. Одежда — две. Дрова — одна. Лекарь, когда мальчик болел прошлой зимой, — полторы. Оставалось четыре с половиной. Я откладывал. Думал, когда накопится достаточно, перестану. Уйду. Увезу их.

— Сколько накопилось? — спросил Рик. Первый вопрос за десять минут. Ровный, без нажима.

— Тридцать одна. И я не ушёл. Потому что каждый месяц Мервин находил причину дать ещё задание. Маленькое. «Посмотри, кто приехал.» «Запомни, во сколько лорд вышел из западного крыла.» «Сосчитай стражников на вечернем обходе.» Мелочи. Но мелочей становилось больше, а монеты шли, и однажды я понял, что уже не могу перестать. Не потому что хочу. Потому что если перестану, Мервин расскажет Торену, и тогда...

— Тогда ты лишишься всего, — сказала я, входя в комнату.

Гардан вздрогнул. Посмотрел на меня — взгляд застигнутого врасплох, настороженный.

— Леди Маша.

— Сиди. — Я взяла третий стул, тот, что у стены, и села за стол, напротив. Рик остался на месте, с кружкой, как скала с чайником. — Ты рассказал о мотивации. Теперь расскажи о масштабе. Что именно ты передавал?

— Распорядок. Кто приезжает, кто уезжает. Когда лорд Кайрен не выходит к обеду, когда выглядит уставшим, когда... — он запнулся. — Когда хуже обычного. Последний год, с тех пор как вы приехали, просили больше. Кто ходит в библиотеку. Кто ходит в западное крыло. Как долго.

— Ты знал, зачем это?

— Нет! — слишком быстро. Потом, тише: — Нет. Думал, политика. Пределы шпионят друг за другом, все знают, никто не говорит. Обычное дело. Так мне сказал Мервин. «Обычное дело, Гардан. Ты не предатель, ты — наблюдатель. Разница — юридическая.»

Мервиновы слова. Я узнала стиль: мягкий, обволакивающий, превращающий чёрное в серое, а серое в почти белое.

— Меня в зале не было, — сказал Гардан. — Торен отправил на пастбище, проверять ограду. Я вернулся к вечеру. В замке всё изменилось. Люди разговаривали по-другому. Мэг плакала на кухне, но улыбалась. Торен, каменный Торен, хлопнул кузнеца по спине. Я не понимал. Потом мне рассказали.

Его голос сел, как будто кто-то повернул кран и убавил напор.

— О проклятии. О ста годах. О том, что каждую ночь лорд входил в ту комнату и держал. Один. А я три года записывал, во сколько он оттуда выходит. Для человека, который это проклятие наложил.

Тишина. В ней было слышно, как за окном ветер трогает флаг на башне и как потрескивают дрова в камине караульной за стеной.

— Мне рассказали про ритуал, — продолжил Гардан. — Что двести с лишним человек вышли вперёд и отдали по капле. Мэг первая. Торен. Кузнец. Все. А я стоял на кухне с миской супа и думал: у меня в кармане серебро Дариена. Три монеты за этот месяц. Они все отдавали, а я — брал. Три года брал.