Чтение онлайн

— Ну да. Теперь сходится всё, в том числе и ненависть к примитивной магии: вы не можете прийти, пока вас не пригласят, и не способны просочиться там, где есть много духов, что захотят и смогут вас остановить.

Она прищёлкнула языком.

— Раньше нам было сюда не пройти, да — пока стояло местное Древо, пока равновесие не было нарушено. Но теперь двери для нас открыты, и конечно мы предпочитаем убирать с дороги возможных конкурентов…

— Потому вы стали работать на драконов.

— Драконы глупы, ими легко манипулировать. Для них всё сводится к власти и политике, они ничего не понимают в том, как устроен этот конкретный мир, который они практически уничтожили. Всего лишь водомерки на поверхности пруда, но всерьёз считают себя владыками вселенной. Они то ли не понимают, то ли не хотят осознавать: когда равновесие рухнет окончательно, когда мы завладеем духовным пространством этого мира, они станут не более чем нашим кормом. Забавно это будет, если подумать.

55

Говоря откровенно, не то чтобы великая неожиданность.

Тут вот какое дело: даже в мирах, где проявления магии слабо видимы, где в неё не верят вообще, развлечения вроде тех, что устроили тут драконы, оставляют после себя след.

Даже если многим хочется верить в обратное, даже если в моменте кажется, что всё идёт, как надо. На столетия, порой — на тысячелетия, кровавые ошмётки тянутся плащом за старыми деяниями такого рода, отравляя и запуская круги, множество кругов. И как же сложно порой бывает их остановить, как же стремительно меняются роли, но остаётся неизменной полная насилия суть… Опять же, как бы ни казалось людям из иных миров, что их реальность стабильна и неизменна, по факту они не знают, где они завтра проснутся. Не осознают, что в одну ночь всё может полностью измениться.

Но то немагические миры.

В мирах магических, где существование богов и других миров является научным фактом, а влияние духов на людей очевидно — в таких след ужасных деяний глубже, разрушительней. И особенно это касается мест, где духи и магические сущности сосуществуют с людьми, вроде моей родины, вроде этого конкретного измерения.

Если я понимаю правильно, драконы пришли из мира другого типа. Всё ещё полного магии, но такого, где граница между миром духов и живых более плотна, и большинство магических существ имеют человеческое обличье. Они не понимают в полной мере, что такое духовное равновесие. И, если совсем уж честно, я подозреваю, что в их родном мире это тоже укусит их за задницу, даже если не так быстро, как местных.

Так-то всё просто: когда ты уничтожаешь слишком много деревьев, получаешь пустыню. И засадить потом пустыню возможно, но сложно. А уж если у тебя почти всё — пустыня, то откуда ты будешь брать семена?

Так и тут. Уничтожь приличное количество природных духов, и эффект будет примерно тот же, что и при вырубке деревьев: ты больше не будешь защищён ни от ветра, ни от палящего солнца. И нечему будет сохранять воду, ака магию, в берегах.

После драконьей эскапады равновесие этого мира было серьёзно нарушено. Что могло понести за собой огромное количество возможных последствий, больших и малых. В числе таких можно назвать и постепенное ослабление природной защиты мира.

Оно случилось не сразу, конечно: столетия, если не тысячелетия, защита держалась на старых ресурсах. Ещё какое-то время хищники всех мастей, живущие в межмирье, не замечали ослабление защиты.

Но, право, было лишь вопросом времени, когда кто-то заметит.

И, оглядываясь назад, теперь всё, даже те кости в колодце, имело двойной смысл.

Я всё гадал: зачем распространять среди студентов сомнительные демонологические ритуалы, если это может быть использовано против тебя же? Списывал на тактику запугивания, на далекоидущие планы прикормить новоявленных демонологов пряником и шантажом, на безумие Найделлов, наконец. В последнем оказался прав, но только частично: разумеется, такого рода ритуалы не могли не ослаблять эту землю. Ведь технически, убить природного духа здесь, таким образом — в своём роде кощунство, способ нарушить равновесие.

То же самое касается многих прочих вещей.

— Лора ненавидела Бездну Безумия, — сказал я. — Ненавидела так сильно, так страстно, что открыла туда дверь. Потому что на этой ненависти нашлось кому сыграть. Видят боги, я всё ещё способен оценить иронию…

Она рассмеялась.

— Красиво, правда?.. Там проблема только в том, что она на тот момент неспособна была понять очевидное: ненависть — вот самая крайняя, самая честная форма любви. Может ли быть что-то более чистое и настоящее, чем ненависть? Может ли что-то более могущественное существовать на этом свете? Эта ваша любовь — всего лишь смесь инстинктов и чего-то более настоящего, более честного. То есть, ненависти. Я, обновлённая я, понимаю всю глубину своей любви.

— Угу, очень логично, — вздохнул я. — Это то, что ты делаешь, дорогая: ты берёшь слова и фразы, которые имеют смысл, которые используются в духовных, ментальных и магических практиках. Потом ты перекручиваешь их, доводишь до абсурда и получаешь на выходе полный бред. Ты полна безумия, не любви.

— О. Так ты считаешь, ненависть — это не форма любви? Ты не настолько глуп, посланник.

— Я бы сказал, они очень тесно переплетены, и нет одного без другого. Более того, одно перетекает в другое. Именно потому в большинстве аскетических практик и ненависть, и любовь подпадают под одинаковую категорию запрета — и то, и другое затмевает ясный взгляд и толкает в сторону страстей. Опять же, ты не можешь любить весь мир одинаково, если спобен променять его на улыбку соседской девчонки. А “любить всех одинаково” — это ещё одна основа аскетических практик. Но, Лора, уж прости, но вся эта “обновлённая ты, полная ненависти, которая любовь” — просто бред. Они не равнозначны, они сосуществуют в сердце, и в итоге побеждает что-то одно — или выгорают обе. Более того, ты сама знаешь, что это бред, и наслаждаешься, неся его в массы.

Она хохотнула.

— В сим виновна. Но разве не прекрасно это — наблюдать, как форма окончательно побеждает смысл? И я на этом празднике — воплощённая победа лишённой смысла формы. Лучшая похвала, доступная мне подобным.

— Ты марионетка Роя, желающего отхватить себе новые территории.

— Я — та, что узрела истину. Я несу в этот мир подлинную, лишённую иллюзий любовь. Тебе это не понять, но да в посланники редко берут умных.

— Ну, не понять и не понять, — согласился я покладисто. — Знаешь, я уже убедился: есть вещи и идеи, которые я понять может и мог бы, но не хочу. Вот не хочу и всё тут. То есть, мы, посланники, ребята может и не особо умные, но в целом можем примерить чужую шкуру, какой бы чуждой она ни была. В этом наша работа, в общем и целом. Но бывает со мной такое: не хочу понимать, и всё. А значит, не буду.

— Ты жалок.

— А ты безумна. И превратилась в то, с чем всю жизнь боролась.

— Но разве тем оно обычно не кончается? — улыбнулась она.

Хм.

Ладно, этот камушек на твоём поле.

— Ну, не всегда, но часто именно этим кончается, — тут я не мог не признать за ней правоты. — Хотя не все в этом признаются. Слушай, ради общего развития и моего самообразования: почему Адан? В смысле, разве не рискованно для вас вызывать кого-то вроде него? Не проще ли было призвать кого-то из твоей… новой семьи? Возможно, они не настолько могущественны, но и проблем с ними было бы меньше.

— О, это? Целиком и полностью на совести местных божков-юмористов. Ритуал замещения должен был принести на место Адана существо из Роя, которое бы стало отличным сыном, любящим и исцелившимся. Но оказалось, что у Адана есть параллельное воплощение, которое недавно погибло. Вся его память, вместе с изрядной частью сил и оттиском сущности, достались Адану. И, вместо подлинного орудия я-она получила жалкую вечно ноющую тварь, что только и делала, что просилась домой. В итоге мы приставили его к делу, конечно. Но каждый раз это превращалось в самый настоящий бой. Проклятая знать, самодовольные твари, считающие нас ниже себя. А на деле такие жалкие…