Чтение онлайн

— Это называется — быть человеком, — сказал я, — с большинством из нас на каком-то этапе случается.

Элиза не улыбнулась полноценно, но губы её слегка дрогнули, и это я уже засчитал за победу. Потом она сделала глубокий вдох и уставилась на Ван-Ван.

— Я начала не с того и не так. Что я хотела сказать в первую очередь, с чего собиралась начать… Прости меня. Пожалуйста, прости, потому что всё это — моя вина.

О, и в этой рубрике мы сегодня заходим на второй круг.

Самое забавное, я почти уверен: парочка моральных уродов, заваривших эту кашу, до последнего считали себя жертвами, а не виноватыми.

Но так оно, к сожалению, и бывает.

— Я не уверена, что понимаю, — ответила Ван-Ван неуверенно, — в чём именно ты виновата и почему? Или это та самая штука с пустым самообвинением, о которой говорил Снежечка?

Элиза грустно улыбнулась.

— Нет, правда в том, что, сделай я всё иначе, мой сын был бы жив, и твоя мать, и с тобой… Всё сложилось бы иначе, не будь я дурой.

— Но я думала, вы не знали обо мне?

— Нет, не знали. Но моя вина, что Якоб мне не доверился. Видишь ли, та девочка… То есть, твоя мать… Она мне не нравилась тогда. Я не одобряла её, и Яби знал, потому что я много и громко говорила об этом. О том, как она повлияет на него, о том, какая она якобы проблемная, и вечно втягивает его в неприятности, и что ему не стоит с ней водиться…

— О. Ма… В смысле… Она была немного как я, да? — спросила Ван-Ван, и очень много сложных эмоций звучало в её голосе.

Губы Элизы дрогнули.

— Она была немного как ты — свободолюбивой, смелой и решительной. Да, та девочка, она была очень яркой. Разноцветные волосы, изменённые одноразовым заклинанием, громкая музыка, танцы, острый язык — вот что первое приходит в голову, когда вспоминаешь о ней.

— Нет, совсем не как я.

— Ну, мы уже договорились, что ты свой собственный человек, так? Но правда в том, что разные люди по-разному проявляют смелость. Дани… Она задерживалась на улицах допоздна, как будто вовсе не спешила домой, время от времени попадала в неприятности — её ловили на мелком воровстве и нарушении порядка. На самом деле ерунда, вроде фруктов из чьего-то сада или концерте в чьём-то пустующем сарае. Глупость, я думаю об этом сейчас и становится смешно. Но то был маленький городок, понимаешь? Много фермеров, заведения и угодья, которые переходят из поколения в поколение столетиями, разговоры и слухи… В этом мире кому-то вроде той девочки должно было быть тесно. И видят боги, зная всё, я не удивляюсь вовсе, что она не спешила домой; я больше не удивляюсь, что ей было тесно. Но тогда… Тогда я могла только злиться. На то, что она втягивает Яби в неприятности и глупости, на то, что он отгораживается от меня и подолгу не возвращается домой, на то, что общается с ней вопреки моим советам… Теперь я понимаю, что она не втягивала его ни во что, во что он сам не хотел втянуться. Теперь я знаю, что, не заставь я его выбирать, он бы открылся мне, и тогда всё случилось бы иначе…

— Вы не можете этого знать, — встрял я мягко. — Никто никогда не может знать.

— ..Но я знаю. Всё изменилось бы, не веди я себя, как образцовая старая матрона, защищающая своё повзрослевшее дитятко с неуместным рвением. Он вырос, но я не заметила, и мне всё казалось, что он тот же самый маленький мальчик, которого учат плохому. Но для меня, с самого первого дня знакомства она казалась всем, что я не одобряю, воплощала всё, что мне не нравилось. Куда бы она ни шла, за ней следовали слухи, она громко и во всеуцслышанье заявляла, что ненавидит свой городок и сбежит при первой же возможности, она не хотела продолжать дело своих родителей… Она была буквально всем, чем я никогда не была. Или так мне тогда казалось.

Элиза помолчала, а потом качнула головой с тихим смешком.

— Но я никогда не была типичным подростком, если подумать. У меня не нашлось бы времени на это. Из-за неправильно использованных магических удобрений у мамы случилось искажение энергий, она ушла в считанные дни — неконтролируемый выплеск магии, пожирающий тело. Никто ничего не успел сделать. Отец… не перенёс это хорошо. Я фактически унаследовала ферму, когда мне было пятнадцать, и ухаживала за больным отцом, и принимала почти все решения, и в восемнадцать вышла за соседского парня, к которому мама перед своей смертью подсказала присмотреться. “Их семья беднее, но не беда; он маг, и нужной нам направленности. Но, что ещё важнее — он добрый, Лиз. У него добрые глаза, он никогда не жесток к зверям и уважителен к женщинам, внимателен к деревьям. Я наблюдала за ним, и знаешь, я не хочу навязывать своё мнение, но — взгляни на него и ты? Я таки кое-что повидала в своей жизни. Любовь придёт и уйдёт, милая, деньги сегодня есть, а завтра вдруг нет. Но доброта, она остаётся. И, ища мужа, стоит смотреть только на неё.”

Всегда ли остаётся? Я бы не сказал.

С другой стороны, я бы сказал, релевантный совет; возможно, один из лучших, что может дать мать дочери.

— ..И я присмотрелась к Лэну, как мама и советовала. Сначала мы подружились, потом я начала с ним флиртовать, он ответил… Мы выросли вместе, понемногу становясь друг другу опорой. Мы поженились сразу, не сомневаясь. Мы всегда знали, что у нас нет времени на веселье и на “не серьёзно”. Не те времена, не те обстоятельства у нас обоих. Для меня, во многом, это был вопрос маминой последней воли — но и мой выбор тоже. Знаешь, спустя много лет я всё ещё верю, что она была права. Он всегда был добр ко мне, мы всегда шли рука к руке, и это больше, чем я могу сказать о многих своих знакомых, что вышли замуж по большой и ошеломляющей страсти…

Она отвернулась, покачала головой с тихим смешком.

— Но ты никогда не знаешь на самом деле, да? Складывается по-разному, потому что, любовь или нет, ты всё равно выходишь за незнакомца. С какой стороны он откроется через пять, семь, пятьдесят лет — ты не знаешь. Равно как и не знаешь, с какой стороны откроешься ты сама… Мама права, да. Но и нам с Лэном повезло, не каждому в этой жизни даровано такое везение. Но это я понимаю сейчас. Тогда я просто смотрела на ту девочку и видела в ней всё, что не я. Всё, чем я не смогла или не посмела побывать. И по мере того, как годы шли и они росли, я всё больше убеждалась в своей так называемой правоте. “Кто угодно, но не она”, — говорила я Яби. Какой дурой я была…

Ван-Ван неловко передёрнула плечами.

Она явно больше не боялась Элизы (за что я готов засчитать бабуле очко), но при этом не знала, что ответить и как вообще на это реагировать. Сомневаюсь, что в жизни у моей подопечной случилось так уж много подобных разговоров.

Самыми вменяемыми ролевыми моделями в её жизни были Король Полей и, возможно, немного я (что уже о многом говорит — я последний, кому стоит быть образцом для детишек). Я не слышал ни об одной женщине, которая была бы близка Ван-Ван и могла бы претендовать на роль материнской фигуры… Ну, кроме той суки, что столько лет называла себя её матерью.

Но она, конечно же, не считается.

— Ну, ты по-своему была права, разве нет? — выдала Ван-Ван в итоге. — В смысле, если бы он не связался с ней, то был бы жив.

Элиза пожала плечами и горько улыбнулась.

— Они были очень молоды, вчерашние дети, оба. И они были влюблены. В чём я действительно могла кого-то из них винить? Я, с другой стороны… У меня нет этих оправданий, и что же? Он стоял прямо передо мной. Этот…

Она запнулась, и на лице её заиграли желваки.

— ..Этот монстр, этот урод трижды стоял прямо передо мной. Я называла его вежливо, господином. Он казался… таким жалким, банальным. Он улыбался виновато, просил прощения за то, что воспитал такую дочь, жаловался на нынешнюю молодёжь и дурную кровь, и я… Последний раз, когда мы с ним говорили об этом, они были уже мертвы. Они лежали в том подвале, ты была где-то в этом доме, без имени, никто не знал о тебе, но ты была там, и я… Я разговаривала с ним. Я слушала его — вместо того, чтобы сделать его удобрением для нового сорта пшеницы… Или едой для свиней, потому что он недостоин просто спать под пшеницей! Но я слушала его. Я…

Её голос снова сорвался.

— ..Я разговаривала с ним, и спрашивала, куда его непутёвая дочь могла уехать, и он обещал помочь в поисках, и я…

Она закрыла лицо руками.

— Все знаки были там. Они все были там, но я не видела. Почему я не видела?

“Потому что ты — не тот человек, первой мыслью которого будет проверить подвал соседа на наличие трупов. Потому что все мы оцениваем других по себе, хотим мы того или нет, и приходим к выводам, которые в большей степени вяжутся с нашим мировоззрением. И ты не могла себе представить то, что для тебя не имеет ни малейшего смысла.”

— Он это умел, — вдруг сказала Ван-Ван высоким, тонким голосом, и я подумал, что она озвучивает это впервые в жизни. — Они умели. Этот фасад, это вечное “Мы — хорошие люди!”. Всеми способами, всеми словами и выражениями. Никто, кто смотрел со стороны, не мог понять, не мог увидеть. Ничего, что можно доказать, что можно использовать — никаких синяков, никаких следов… Все, к кому я могла бы обратиться, уже знали из их рассказов, что я лгу. “Не лги, твои родители — хорошие люди!”. В это верили все, и… Не твоя вина, что ты верила ему, вот. Он умел это делать. Все верили.