Чтение онлайн

— У Калеба Zoom-сессия до десяти, папочка, так что мы будем у вас примерно в половине одиннадцатого, чтобы забрать Большую Бетти.

— Я подготовлю малышку, чтобы она сказала тебе «привет».

— Обязательно скажи ей, что мамин хороший друг Калеб, который вчера с ней рисовал, снова придёт. Ты же знаешь, какая она застенчивая. Нужно её подготовить.

— Понял.

— Спасибо, Джо. Я очень это ценю.

— О, Рейн только что зашла и услышала ваши голоса. Она хочет поздороваться.

Моё сердце начинает колотиться. Но когда на экране появляются большие голубые глаза Рейн, сразу становится ясно: она хочет сказать «привет» только своей «тёте Обби», а вовсе не мне.

— Привет, солнышко! — воркует Обри. — Ты хорошо провела время с бабушкой и дедушкой вчера?

— Мы игали в «Голодных-гoлодных бегемотиков»!

— Правда? Я обожаю эту игру. Ты помнишь моего друга Калеба?

— Привет, Рейн, — говорю я, сердце колотится, пока я стараюсь выдать самую нестрашную улыбку.

Рейн мне не отвечает, и Обри быстро говорит:

— Может быть, Калеб как-нибудь поиграет с нами в «Бегемотиков».

Но Рейн уже исчезает, без слов устремившись за новой музой, отвлёкшей её двухлетний разум.

— Она от меня без ума, — сухо комментирую я, заставляя Обри и Джо рассмеяться в унисон.

— Это потребует времени, — говорит Обри и похлопывает меня по предплечью.

И в ту же секунду то самое электричество, которое я почувствовал прошлой ночью от её прикосновения, возвращается с удвоенной силой.

Когда Обри завершает разговор с отцом, я передаю ей телефон и отхожу на несколько шагов, на случай если моё тело снова отреагирует так же, как в коридоре прошлой ночью. А спустя пару минут, когда Обри возвращает мне потухший экран телефона, я говорю:

— У меня есть час до Zoom-сессии, так что я, пожалуй, схожу прогуляться и заодно сделаю пару важных звонков.

— Дай мне надеть кроссовки, пойдём вместе.

— Это не было приглашением. Звонки личные.

Обри пожимает плечами: — В ближайшие три недели я иду туда, куда идёшь ты.

Я смотрю на неё с недоверием.

— Я собираюсь пройтись по грунтовой тропе вокруг озера. Насколько я помню, там нет ни алкомаркетов, ни магазинов с травой.

Обри качает головой.

— Вчера мне пришлось поверить тебе на слово — по необходимости. Но это был последний раз. Когда я каждый вечер отправляю форму, где письменно подтверждаю, что ты весь день был в поле моего зрения и не имел доступа к алкоголю или наркотикам, я хочу быть на сто процентов уверена, что это чистая правда.

— Это уже перебор, Обри.

— Ты знаменит, Калеб. Откуда мне знать, вдруг ты наткнёшься на шумную компанию парней или на группу женщин с мимозами на веранде, и когда тебя узнают, пригласят присоединиться?

Я раздражённо выдыхаю.

— Ты что, вообще ни разу не собираешься выпускать меня из поля зрения в течение трёх недель?

— Ну, в туалет ты можешь ходить один. Но только если я уверена, что ты туда ничего не проносишь. И спать ты можешь ложиться один, но только после того, как я осмотрю твою комнату и заберу ключи от машины.

— Ключи?

— После того как мы вчера пожелали друг другу спокойной ночи, я поняла, что должна была это сделать. Я облажалась.

— Тебе не нужны мои ключи.

— А если тебе вдруг придёт в голову дождаться, пока я усну, и поехать в город? В твоих же интересах, чтобы ключи были у меня, на всякий случай.

— Иисус Христос.

— Отвечая на твой вопрос: да, Калеб, я буду прилипшей к тебе как клей во всё время бодрствования, за исключением тех случаев, которые я перечислила. В том числе и на твоей маленькой утренней прогулке. Не переживай, я буду держаться достаточно далеко, чтобы не слышать, что ты говоришь своей девушке или кому-то ещё. Я даже могу надеть наушники и включить громкую музыку, если хочешь. Но избавиться от меня ты не сможешь — нравится тебе это или нет. Так что лучше перестань сопротивляться.

Обри ещё что-то говорит, но я отключаюсь, как только она произносит слово «девушка». Может, я всё надумываю, но не могу отделаться от мысли, что это была тонкая попытка выяснить, есть ли у меня кто-то. И зачем Обри это знать? Может, потому что, ворвавшись сегодня утром в мою спальню и уставившись на мой твёрдый член в руке, она получила незабываемое впечатление? Это ведь и был мой план, когда я нарочно простонал её имя достаточно громко, чтобы она услышала. Сработал ли мой дьявольский замысел идеально?

— У меня нет девушки, — ровно говорю я, стараясь не сопровождать это ухмылкой. — И не было уже очень давно.

— Не то, чтобы мне было не всё равно.

Моя ухмылка всё-таки вырывается наружу. Конечно, Обри.

— Если тебе так уж интересно, — говорю я, чувствуя, как у неё розовеют щёки, — мне нужно позвонить сестре и сообщить, что у меня есть ребёнок, о котором я никогда не удосужился рассказать ни ей, ни своей матери. А после этого непростого разговора созвониться с адвокатом и узнать новости по иску.

Обри оживляется. — Можно я послушаю разговор с твоим адвокатом?

— Нет. Но я потом перескажу всё, что касается тебя.

— Всё, что связано с Рейн, касается меня, Калеб. Я — самое близкое, что у неё есть к родителю.

Эти слова будто вонзаются мне в сердце; но я не могу отрицать их правдивость.

— Я обещаю рассказать всё, что тебе нужно знать. Но подслушивать ты не можешь — иначе адвокатская тайна пойдёт прахом.

Обри прищуривается.

— Не вздумай меня подставить, Калеб. Клянусь Богом, если ты заставишь меня пожалеть о том, что я помогла тебе сблизиться с Рейн...

— Я не подставлю тебя, Обри. Клянусь своей матерью. Я вижу, как сильно Рейн любит тебя и твою семью. Я понимаю, что подставить тебя — значит подставить Рейн, а я никогда этого не сделаю.

Обри долго оценивает меня тёмным, пронзительным взглядом, прежде чем тихо произнести:

— Если я выясню, что ты врёшь мне, что ты просто используешь меня, чтобы потом выбросить за ненадобностью, я буду драться с тобой, когда придёт время.

— Я говорю правду.

Обри долго грызёт губу, всё ещё изучая меня.