Чтение онлайн

Я убжденъ, что Благова пожиралъ внутренній огонь честолюбія и что жажда самой разнообразной дятельности, въ которой онъ могъ бы обнаружить свою энергію, томила его глубоко.

И, наконецъ, если я и ошибаюсь, если бы даже онъ былъ такъ честолюбивъ, такъ сокровенно-страстенъ гордостью и волей, если бъ ему и не было такъ пріятно вести разомъ нсколько трудныхъ, запутанныхъ и таинственныхъ длъ, разв бы онъ не долженъ былъ обратить все вниманіе свое на дло Джефферъ-Дэма и на оскорбленныхъ христіанъ Чамурьи?.. Надо же было русскому дятелю такъ или иначе вознаградить и успокоить или хоть утшить несчастныхъ родныхъ и соотчичей Пано, такъ жестоко погибшаго, а если можно, то и отомстить за него во славу имени православнаго!

Какъ достичь этого? Какъ поступить? Что придумать? Что предпринять?..

Я понимаю, что эта мыслъ должна была долго тревожить дятельнаго молодого человка, который, при всхъ недостаткахъ своихъ, былъ слишкомъ благороденъ, чтобы корыстный и предательскій поступокъ красавца Джефферъ-Дэма не возмущалъ его глубоко, помимо даже всякихъ политическихъ соображеній о духовной связи грековъ съ Россіей и объ обязанностяхъ взаимной помощи, которыя лежатъ на всхъ православныхъ людяхъ Востока, помимо, наконецъ, всемірнаго и великаго значенія того, что зовутъ такъ врно, не славянскій и не греческій, не византійскій и не русскій, а именно — Восточный вопросъ!..

Тотчасъ же по уход представителей Нивицы, Благовъ послалъ извстить Порту, что онъ беретъ себ вторымъ драгоманомъ эллинскаго подданнаго Исаакидеса. Туркамъ это очень не понравилось; Исаакидеса они справедливо считали безпокойнымъ человкомъ и пытались сначала дружественно и офиціозно протестовать противу такого избранія.

Сабри-бей былъ у Благова и говорилъ прямо, что Исаакидесъ «гетеристъ», что онъ будетъ «мшать карты» и причинитъ безконечныя затрудненія; что паша надется на дружбу…

Но Благовъ возразилъ на все это рзко и холодно. Онъ перечислилъ прежде все то, чмъ онъ былъ самъ недоволенъ, говорилъ объ оскорбленіи Бакева солдатами, о двухдневной тогдашней борьб и о вмшательств г. Бреше, тогда какъ извиненіе должно бы было воспослдовать немедленно и не дожидаясь, чтобы французскій консулъ явился съ дерзостями на помощь правот Бакева; говорилъ и о томъ, что меня избили сеисъ и софта и не были начальствомъ своимъ наказаны, и о томъ, что отца моего нсколько дней не хотли признать драгоманомъ, а теперь не хотятъ признать Исаакидеса; упоминалъ и о неконченныхъ тяжбахъ русскихъ подданныхъ… И прибавилъ:

— Гд же эта дружба? Я вижу только одни препятствія и обвиняю я въ этомъ, если хотите, одного себя; я былъ слишкомъ уступчивъ и слишкомъ правильно велъ себя.

Туркамъ на это возразить было нечего… то, что зовется «attitude» русскаго консульства, было въ самомъ дл такъ долго «attitude correcte», особенно въ сравненіи съ опустошительною и всесокрушающею дятельностью Бреше, что Сабри-бею осталось только умолкнуть и уйти, а паш признать Исаакидеса драгоманомъ.

Исаакидесу Благовъ поставилъ съ другой стороны слдующія условія: во-первыхъ, сейчасъ же хать въ Чамурью (и на свой собственный счетъ; лишнихъ казенныхъ денегъ теперь нтъ) и внимательно и безпристрастно на мст разузнать все, что только возможно о дл Джефферъ-Дэма и Пано; понять двухъ другихъ беевъ; многіе ли изъ нихъ на сторон Джефферъ-Дэма, и многіе ли враги ему, — подобно тому Тахиръ-бей-Аббасу, который, какъ слышно, поддерживаетъ въ этомъ дл христіанъ Нивицы… И почему это Тахиръ за христіанъ? Какіе его расчеты? И нтъ ли еще кого-нибудь изъ мусульманъ въ Чамурь, которые имли бы связи и вліяніе въ Арт и Превез, чтобы постараться о колокол? Сверхъ того, собрать мимоходомъ статистическія свднія о прибрежь Адріатическаго моря вообще и о южныхъ округахъ Арты и Превезы… Какъ можно точне: вс турецкія караульни, вс христіанскія сельскія церкви, школы и маленькіе монастыри, вс произведенія почвы, вс роды занятій, весь ввозъ и вывозъ… За все это Благовъ общалъ Исаакидесу непремнно тотчасъ же по отъзд его подумать о его тяжб съ Шерифъ-беемъ и заняться ею…

Подумать и заняться… Онъ такъ сказалъ, — больше ничего…

Исаакидесъ ликовалъ и собрался на слдующій же день въ дорогу, не жаля даже небольшихъ расходовъ, въ виду большихъ выгодъ отъ выигрыша процесса.

Между тмъ Благовъ, не имя повидимому никакого врнаго понятія о томъ, какія кроются въ этой тяжб Исаакидеса съ Шерифомъ злоупотребленія со стороны перваго, и насколько во всемъ этомъ замшанъ отецъ мой, призвалъ вдругъ меня въ свой кабинетъ и спросилъ какъ будто равнодушно:

— Ты не знаешь, какая это сдлка у отца твоего съ этимъ Исаакидесомъ?..

Я пожалъ плечами и отвчалъ по совсти, что знаю одно: отецъ мой занялъ въ крайности предъ отъздомъ на Дунай двсти лиръ у Исаакидеса, а больше ничего я не знаю.

— Ты не бойся говорить мн правду, — сказалъ на это консулъ; — всякій можетъ иногда ошибиться и согршить… Для меня все-таки большая разница — интересы твоего отца, котораго я уважаю, и мошенничества Исаакидеса. Я его знаю и вовсе ему не врю. Говори, что ты знаешь, смло.

Я поклялся, что больше ничего не знаю.

Я не лгалъ, и г. Благовъ больше меня объ этомъ не разспрашивалъ.

Въ этотъ же самый день, посл обда, Кольйо пришелъ ко мн и сказалъ, что Исаакидесъ, уходя домой, былъ очень веселъ, искалъ меня, не нашелъ и поручилъ ему, Кольйо, звать меня къ себ провести вечеръ.

Я собрался итти и съ удивленіемъ увидалъ, что и Кольйо идетъ туда же.

— И ты идешь туда? И тебя звали? — спросилъ я.

— Я иногда бываю у нихъ, — отвчалъ Кольйо.

Я не зналъ, что онъ бываетъ иногда у Исаакидеса въ дом и принятъ тамъ почти на правахъ равенства, и думалъ сначала, что онъ хвалится…

У Исаакидеса въ дом всегда было довольно хорошо, привтливо, не скучно. Все почти по-янински, — тихо, довольно опрятно, просторно; большіе турецкіе диваны кругомъ стнъ, покрытые полушерстянымъ, полубумажнымъ штофомъ, который зовется дамаско, оранжевымъ съ зелеными разводами; на блыхъ оштукатуренныхъ стнахъ большіе портреты европейскихъ государей; русскій императоръ съ голубою лентой; австрійскій въ бломъ мундир; Викторія; прусскій коронованный герой съ сдыми бакенбардами; Наполеонъ съ усами тонкими; король Галантуомо — съ усами толстыми; былъ на всякій случай и портретъ Абдулъ-Азиса, но онъ былъ гораздо меньше другихъ и вислъ особо надъ входною дверью, такъ, что грекамъ можно было сказать: «Я отдлилъ его прочь отъ царей Христа признающихъ!» А если придетъ съ визитомъ турокъ, то ему можно было сказать съ улыбкой любви: «Падишахъ входъ мой осняетъ всегда!»

Самъ Исаакидесъ былъ хозяинъ дома ласковый, веселый и простой… Супруга его кира Киріакица была не особенно хороша собой, но смотря по вкусу могла быть и пріятна. Ей было лтъ двадцать пять, двадцать шесть. Какъ сказать объ ней? Мн бы хотлось, чтобы ты вообразилъ ее себ поживе (у меня на это есть особыя причины). Она роста была небольшого, сложена хорошо, моложава, но цвтъ лица ея былъ желтоватый и ровный, какъ цвтъ воска. Глаза ея только были очень недурны: голубые и задумчивые. Мн всегда нравилось, что она держала себя и естественно и какъ-то немножко, немножко… не то гордо, не то осторожно. Она почти каждое лто здила въ Корфу купаться и постить знакомыхъ и пріобрла тамъ немного больше другихъ янинскихъ дамъ свободы въ обращеніи съ мужчинами. Эпирскія (и не одн эпирскія, но скажу вообще и греческія, и болгарскія, и вроятно сербскія дамы) не то, чтобы стыдятся, но он сидятъ и смотрятъ на гостя и говорятъ съ нимъ такъ, что чужой мужчина не знаетъ, что имъ сказать, и все поневол обращается къ мужу… И ему становится какъ-то стыдно, и онъ поскоре уходитъ домой.

Госпожа Исаакидесъ, хотя и очень тихая по манерамъ своимъ и характеру, умла однако ободрить гостя тмъ, что сама безпрестанно заговаривала съ нимъ, предлагая довольно разнообразные вопросы, или сама разсказывала разныя вещи…

Одвалась она не по янински, малакофъ 99 у нея не былъ ужъ такъ широкъ, какъ у другихъ; на голов дома не было ничего, а на улиц она носила круглыя шляпки, какъ madame Бреше, только подешевле, и шлейфа длиннаго у нея не было. У нея были какія-то черненькія кофточки или курточки, которыя очень хорошо обрисовывали ея тонкій станъ и придавали ей много миловидности и моложавости.