Чтение онлайн

Она чаще другихъ архонтиссъ ходила къ madame Ашенбрехеръ, къ madame Бреше и къ дочери Киркориди и очень любила сама разсказывать такъ кротко и задумчиво о консульскихъ семействахъ.

— Попробуйте этого варенья, это madame Ашенбрехеръ прислала мн. Я посылаю ей наше варенье, греческое, она посылаетъ мн варенье нмецкое. Мы очень съ ней дружны. Она такая милая женщина!

— Вчера я была у madame Бреше. Ей еще привезли два шелковыхъ платья изъ Парижа. Одно дикаго цвта съ блыми и фіолетовыми цвтами, шлейфъ огромный; а другое абрикосоваго цвта съ розовою отдлкой. Какая красота!.. Гд она, бдная, здсь это надвать будетъ!..

— Третьяго дня я была у madame Киркориди! Какъ жаль, что эта прекрасная двица коса и не вышла замужъ.. Она очень желала бы имть фортепіано, но сюда нести на рукахъ черезъ горы такую тяжелую вещь очень трудно и дорого.

И все это такъ медленно и чувствительно, голосомъ мягкимъ, не крикливымъ, какъ у другихъ архонтиссъ.

Долгоносая и страшная madame Бреше говорила про нее:

— Madame Исаакидесъ для восточной женщины довольно мила. — И потомъ прибавляла, откидываясь томно на спинку кресла своего: — разумется она не можетъ имть всей граціи истинно европейской женщины (la gr^ace d’une vraie europ'eenne!) Однако…

Исаакидесъ казался къ жен своей очень вннмательнымъ и двухъ дочекъ своихъ маленькихъ онъ очень любилъ.

Въ исторіи женитьбы ихъ было, впрочемъ, столько особеннаго, что я не могу не остановиться немного на ней и не разсказать теб ее мимоходомъ.

Исаакидесъ видлъ Киріакицу до брака сначала еще почти ребенкомъ, тогда, когда еще ее выпускали при мужчинахъ; видалъ онъ другую младшую сестру ея Марію; разница въ годахъ была между ними мала, но въ красот большая. Младшая сестра, которая потомъ вышла замужъ за другого архонта, была красива и свжа, какъ картинка. Киріакица въ отрочеств своемъ была гораздо хуже, чмъ теперь. Исаакидесъ сватался за младшую чрезъ знакомыхъ женщинъ и чрезъ родственниковъ и просилъ за ней восемьсотъ лиръ приданаго. Долго спорили, однако, наконецъ, согласились на шестистахъ лирахъ, и свадьба была назначена секретно въ дом родителей, такъ какъ женихъ былъ эллинскій подданный, а невста дочь райя 100 . Собрались родные, пригласили священника, женихъ ждалъ; вывели изъ внутреннихъ комнатъ нарядную невсту…

Исаакидесъ съ ужасомъ и удивленіемъ увидалъ, что это была не Марія, а Киріакица, не красавица — младшая, а эта блдная, восковая двушка небольшого роста. Онъ смутился и не зналъ, что длать. Но родные окружили его, хвалили Киріакицу, умоляли не срамить, твердя, что невозможно младшую выдать прежде старшей и, наконецъ, отецъ сказалъ жениху:

— Хорошо, добрый и милый другъ мой, ты человкъ разумный. Ты желалъ восемьсотъ лиръ?.. Вотъ теб восемьсотъ пятьдесятъ… Успокой ты меня старика. Возьми ихъ; я за дтей своихъ послднюю каплю крови моей отдамъ…

Исаакидесъ взялъ деньги, вздохнулъ и обвнчался…

Но вдь и у него былъ одинъ рядъ «блыхъ зубовъ»… Онъ былъ человкъ уживчивый и, помимо безстыдства своего въ политик и тяжбахъ, я готовъ сказать, скоре добрый, чмъ злой.

Они жили посл этого съ женой очень согласно, лучше, чмъ живутъ многіе изъ женившихся охотно, и даже, какъ бываетъ въ другихъ мстахъ, по страсти (у насъ же ни въ Янин, ни въ Загорахъ по страсти никто еще никогда не женился).

Онъ все улыбался подъ кривыми усами своими. Она все пла-распвала голоскомъ своимъ и все хвалила, что только ни есть на этомъ Божьемъ свт. Обороты денежные шли недурно. Диваны оранжевые съ зеленымъ были; шелковыя кофточки и шляпки были; дти были. Домъ свой былъ. Въ Корфу купаться здила… Консульскія жены и дочери хвалили и варенье присылали.

Чего же еще хотть? Хорошо!

Имъ было хорошо и намъ, гостямъ, было хорошо.

Мн, по крайней мр, было очень пріятно. Вечеръ прошелъ разумно, какъ проводятся иногда вечера въ благочинныхъ семействахъ восточныхъ христіанъ.

Кром меня и Кольйо, были тутъ въ этотъ вечеръ — мать госпожи Исаакидесъ: почтенная старушка, одтая очень опрятно, въ темномъ плать и въ черномъ платочк; она почти ничего не говорила, но держала себя съ важною пріятностью и съ достоинствомъ улыбалась, слушая другихъ. И былъ еще одинъ гость, прізжій изъ Аинъ, г. Вамвакосъ, законникъ, молодой человкъ лтъ подъ тридцать на видъ. Онъ былъ очень разговорчивъ и казался мн занимательнымъ и весьма образованнымъ. (Какъ моя встрча, такъ и встрча Кольйо съ этимъ человкомъ въ этотъ вечеръ оставила довольно значительные слды на послдующихъ нашихъ думахъ и осталась не безъ вліянія на нашу судьбу.) Панталоны у него были гораздо уже, чмъ у Исаакидеса и другихъ нашихъ янинскихъ, почти такіе же узкіе, какъ и у Благова и Бакева и какіе-то яркіе. И не только панталоны, самъ онъ весь былъ очень узенькій, длинненькій, высокенькій, жиденькій, блдненькій. И головка его по росту была слишкомъ маленькая. Только бакенбарды довольно густы и велики.

Я помню, что я долго не могъ дать себ отчета въ томъ впечатлніи, которое онъ производилъ на меня. Какъ будто бы оно было нехорошо… А, впрочемъ, какъ будто и хорошо. Хорошо было оно потому, что въ немъ было съ избыткомъ замтно все то, что я привыкъ уважать и о чемъ даже и мечталъ нердко для себя.

Обучался онъ въ просвщенныхъ и свободныхъ Аинахъ, въ университет. Платье европейское, и даже модное (хотя къ благовскому европейскому платью оно относилось, какъ «листъ поблекшій и пожелтлый, гонимый осеннимъ втромъ», относится къ созрвшему бутону, но все-таки…), говоритъ языкомъ самымъ тонкимъ и высокимъ. Громитъ деспотизмъ. Хвалитъ аинскую мостовую. Цпочка у него большая золотая на часахъ и ключикъ такой, какого я еще и не видалъ: не особенный, отъ часовъ, а такъ прямо возьметъ онъ за шишечку какую-то у часовъ пальцами, небрежно раскинувшись на диван, затрещитъ шишечка тихонько, и завелись часы.

(Усовершенствованіе все! А мы подъ игомъ все назади!..)

Говорилъ г. Вамвакосъ много.

Неумолкающая его бесда была впрочемъ очень разнообразна и содержала въ себ много поучительнаго и для меня новаго. Онъ говорилъ объ итальянскихъ пвцахъ, о томъ, что бываютъ два рода теноровъ, tenore di forza и tenore di grazia, что самъ онъ tenore di grazia.

Потомъ онъ радовался изгнанію короля Оттона и декламировалъ стихи изъ политической драмы Александра Суццо.

«Мы, эллины, стали посмшищемъ вселенной», декламировалъ онъ нараспвъ и очень громко.

Онъ хвалилъ старика Гриваса; разсказывалъ, что онъ у себя въ имніи ходитъ самъ вмст съ рабочими въ національной одежд и длинною скирой рубитъ колючіе кусты… И прибавлялъ, что одно только не хорошо: «Гривасъ становится страшенъ для свободы эллинской. Онъ набираетъ цлое войско охотниковъ, и нтъ ли у него коварныхъ замысловъ?..»

Еще онъ сообщилъ госпож Исаакидесъ, какую онъ траву пьетъ отъ гемороя и сколько было у него прежде мозолей и какъ онъ ихъ свелъ.

Итакъ, нельзя не согласиться, что рчи Вамвакоса были и разнообразны и полны полезныхъ свдній. Все это: Всенаучница аттическая, платье, языкъ укидида и Іоанна Златоуста, ключикъ, свободолюбіе и медицинскія общеполезныя свднія, — это все хорошо…

Но я не могъ ршить наврное, хорошо ли, что головка его мн казалась ужъ очень мала, а бакенбарды велики, и что онъ все глаза поднималъ къ небу и слишкомъ былъ «тарахопіосъ» (многомятеженъ) какъ родъ іудейскій… что онъ былъ безпрестанно на ногахъ, въ то время, когда мы вс сидли истово и чинно на длинномъ диван; или то, что онъ раскидывался на диван уже слишкомъ близко отъ хозяйки… Или вдругъ опять вскакивалъ и начиналъ напвать, чуть не прыгая, псенку любовную (пріятнымъ, впрочемъ, голоскомъ, и опятъ очи къ небу)…