Чтение онлайн

Да! слышать то, что говорилъ Исаакидесъ, было мн очень пріятно, но… что я могъ? вотъ вопросъ.

Такъ я и еще разъ сказалъ ему:

— Хорошо! Но что я могу?.. въ мои годы и въ моемъ положеніи…

Исаакидесъ кощунственно возразилъ мн на это словами псалма:

«Малъ бхъ въ братіи моей и юнйшій въ дому отца моего: пасохъ овцы отца моего… Изыдохъ въ сртеніе иноплеменнику и проклятъ мя идолы своими…»

На это я не отвтилъ. Его лесть и корыстныя надежды, которыя онъ возбудилъ во мн, боролись въ душ моей съ тмъ все-таки непріятнымъ впечатлніемъ, которое производилъ во мн его ползающій характеръ… Конечно, что говорить. Хорошо получить пятьсотъ золотыхъ или имніе, или домъ… Хорошо!..

— Еще рюмочку на дорогу, — говорилъ Исаакидесъ.

Я выпилъ еще одну рюмку на дорогу, кланяясь, благодаря и общая сдлать все, что могу…

— А что могу, все-таки не знаю!

Наконецъ Исаакидесъ отошелъ отъ меня и, присоединясь снова къ жен и господину Вамвакосу, продолжавшимъ еще вмст пть, началъ тоже басомъ патріотическій припвъ:

Я смотрлъ, гд Кольйо… Но онъ опять куда-то скрылся… Я пошелъ искать его и нашелъ его внизу въ сняхъ у открытаго окна.

— Задыхаюсь, — сказалъ онъ. — На втеръ свжій хотлъ… Пойдемъ домой…

— Что съ тобой, Кольйо? — спросилъ я. — Ты опять печаленъ?..

— Ничего. Голова болитъ…

Мы вернулись въ комнаты и, простившись съ хозяевами, ушли.

Исаакидесъ и жена его прощались съ Кольйо очень ласково и ничмъ не отличали меня отъ него, ни привтствіемъ, ни пожатіемъ руки.

— Доброй ночи, Одиссей! Доброй ночи, Кольйо! Не забывайте насъ…

Но Вамвакосъ иначе простился съ хозяевами, иначе со мной, иначе съ Кольйо…

Не могу я изобразить, какъ именно, только иначе. И Кольйо это замтилъ и еще больше огорчился…

Мы возвращались въ консульство по темнымъ улицамъ съ фонаремъ и долго молчали.

Я все думалъ о чифтлик Шерифъ-бея, о дом его, о золот и о томъ, зачмъ я такъ безсиленъ, что не могу ничего сдлать? И еще было одно обстоятелъство во всемъ этомъ дл, которое затрудняло меня… Я вовсе еще не зналъ, хочетъ ли отецъ мой длиться барышомъ съ Исаакидесомъ или нтъ. Впрочемъ, думалъ про себя: «какъ бы не хотть?»

Не знаю я о чемъ съ своей стороны размышлялъ Кольйо, но онъ вдругъ прервалъ молчаніе наше вопросомъ:

— Нравится теб этотъ Вамвакосъ?

Я отвчалъ нершительно, соображаясь со своимъ собственнымъ впечатлніемъ:

— Какъ будто хорошій человкъ. Просвщенный. А ты какъ его находишь?

— Хорошій!.. — отвчалъ Кольйо, какъ бы не желая высказывать настоящихъ чувствъ своихъ.

Я, занятый моими коммерческими мечтами, не желалъ продолжать разговора; но Кольйо опять возобновилъ его съ другой стороны.

— Думаю я иногда… Такъ… помыслъ пустой… Тяжела жизнь, мн кажется, женщин молодой, когда у нея мужъ такой некрасивый и неопрятный, какъ Исаакидесъ… Ты какъ думаешь?

Я отвтилъ ему на это поучительно, чтобы только онъ оставилъ меня въ поко:

— Что жъ длать, другъ мой! Не всмъ Богъ красоту далъ. Все-таки таинство и учрежденіе… Честенъ бракъ и ложе нескверно…

— Ты правъ, — сказалъ Кольйо, и больше мы ничего не говорили всю дорогу.

По возвращеніи въ консульство я нашелъ на стол моемъ письмо отъ отца, уже изъ Константинополя, а не съ Дуная; онъ сообщалъ мн, что послалъ письмо и Благову съ просьбой пощадить его и не лишать драгоманства, если онъ немножко еще опоздаетъ; потому что онъ несовсмъ здоровъ и никакъ не можетъ тотчасъ выхать въ Эпиръ. Насчетъ дла Исаакидеса и Шерифъ-бея онъ писалъ такъ: «Какъ они (т.-е. Благовъ и Исаакидесъ), находятъ лучшимъ, такъ пусть и длаютъ». Итакъ, изъ неожиданнаго письма этого явствовало, что отецъ мой не только отъ меня не требовалъ никакого содйствія въ этой тяжб, которая меня начинала такъ живо интересовать, но и самъ почти отстранялся отъ нея, предоставляя все не зависящему ни отъ него самого, ни отъ меня ходу обстоятельствъ.

Но и я съ своей стороны уже усплъ очень скоро вспомнить объ одномъ важномъ условіи нашего юридическаго быта въ Турціи…

Вотъ о какомъ именно: у отца моего былъ хотя и не совсмъ правильно пріобртенный эллинскій паспортъ, а я былъ райя (на этотъ разъ къ счастію); такъ что въ случа какой-нибудь конфискаціи или продажи чифтликовъ и домовъ они были бы, вроятно, записаны отцомъ на мое имя, а не на его собственное…

Собственность! Недвижимая собственность!.. Или ужъ и въ самомъ дл вс, вс сверкающія звзды разомъ спшатъ восходить на утреннемъ небосклон твоемъ, Одиссей, мой сердечный!..

Газеты перомъ Исаакидеса гремятъ о теб, о! патріотъ-человкъ…

Вельможи русскіе раскрываютъ теб двери жилищъ своихъ… Молодыя двушки сами хвалятъ и сами цлуютъ тебя.

Безнравственная уступчивость твоя ихъ сластолюбивымъ замысламъ, по милосердію ли, или по чему-либо иному, не казнится…

Въ политику уже входитъ…

Царское жалованье идетъ…

И если еще… «собственность» эта?..

Да! посмотримъ, что скажетъ тогда Несториди, который шутилъ прежде, что я слишкомъ ужъ добръ и глупъ и купцомъ быть не могу…

Шутилъ ли онъ?

На другой день уже съ ранняго утра я предался мечтамъ любостяжанія…

Учитель нашъ въ гимназіи возглашалъ громогласно и внушительно: «Печальныя и унизительныя для великой эллинской націи условія политической жизни сдлали то, что эта политическая жизнь…»

А я, устремивъ на него почтительные и лжевнимательные взоры, думалъ про себя, слегка вздыхая, объ одномъ имніи Шерифъ-бея въ полутора часахъ ходьбы отъ города. Унылое мсто!.. Гора, на склон ея блый, старый, пустой, препустой домъ, бдное христіанское селеніе, небольшая, но доходная мельница; мн ужъ слышался шумъ ея каскадовъ… Деревьевъ тамъ очень мало… Видъ, конечно, не веселый, но есть кукуруза въ обиліи, есть и пшеница, и съ нихъ селяне должны, за то что живутъ на моей земл, уплачивать мн два на десять. Хорошо! Они вдь не рабы же, наконецъ, эти соотчичи мои. И Авраамъ былъ богатъ; что жъ такое!.. «Текущу богатству не прилагайте сердца…» Вотъ что нужно. Оно течетъ теперь намъ въ руки само: что жъ я-то длаю худого? Селяне имютъ право удалиться, если имъ непріятно платить. Свобода! Да! Конечно, оно такъ: «печальныя и унизительныя условія политической жизни…» Но вотъ какъ пойдутъ эти чифтлики, станутъ звать отца моего Полихроніадесъ-бей (какъ есть Фотіадесъ-бей); а меня, напримръ, Одиссей-эффенди… И я мысленно повторялъ, какъ бы прислушиваясь въ глубин души моей къ пріятности звука: Фуадъ-эффенди, Рифаатъ-эффенди, Гумбухіанъ-эффенди, Одіанъ-эффенди, Одиссей-эффенди… Нтъ, хороши, дьяволъ ихъ возьми, эти турецкія имена! Да и чмъ же я виноватъ, наконецъ, тоже надо сказать и это. Видно часъ еще намъ эллинамъ освободиться не пришелъ! Всякая власть отъ Бога, и нравы турокъ несомннно смягчаются… Надо бы какъ-нибудь это право! Да, впрочемъ, Благовъ молодецъ, ужъ онъ выиграетъ тяжбу!

А между тмъ въ той же самой душ моей, которую такъ ласкалъ шумъ мукомольныхъ каскадовъ, раздавались и другіе звуки, слышались совсмъ иного рода голоса и даже вопли… Зачмъ это дло ведется съ Шерифомъ, а не съ другимъ какимъ-нибудь подлымъ и злымъ туркомъ?

Шерифъ-бей еще и прежде и самъ по себ мн нравился, и были еще сверхъ того особыя причины, которыя расположили меня къ нему и о которыхъ разскажу. Да нравился онъ и не мн одному, но и другимъ христіанамъ.

Наружность его была довольно пріятная, выраженіе лица очень доброе и располагало въ его пользу. Говоря о вншности бея, я упомяну и о томъ, однако, что Шерифъ, несмотря на свое положеніе въ город, на средства и кредитъ (которые были все-таки еще довольно велики пока), одвался очень дурно, но не иначе, какъ по-европейски.

Онъ ходилъ въ феск, въ широкихъ панталонахъ дурного покроя и въ ваточномъ пальто, не дорогомъ и поношенномъ. Съ тхъ поръ, какъ я узналъ, какъ люди одваются хорошо по-европейски, и я сталъ больше понимать въ этомъ и безсознательно жаллъ, что Шерифъ-бей надлъ это платье цивилизаціи и моды, съ которымъ онъ и обращаться не умлъ. Пріятное и молодое лицо его портилось еще и тмъ, что онъ, какъ многіе у насъ, рдко брился. И эта черта была еще замтне при плохой европейской одежд; небритый подбородокъ въ восточной одежд придаетъ только суровый и грубый видъ; а при европейской онъ длаетъ человка похожимъ на грязнаго нищаго или на столичнаго уличнаго вора.