Чтение онлайн

Я очень обрадовался и, отвтивъ ей на все это, какъ слдовало и какъ было прилично, сталъ самъ ее разспрашивать о семь Шерифъ-бея, о бгств только что прибывшей въ домъ его богатой молодой жены и обо всемъ, что мн было нужно.

Гайдуша была истинно великаго ума женщина. Я не шучу, утверждая это.

Она не только съ восхитительною ясностью изобразила мн секретныя семейныя дла Шерифъ-бея, но объяснила даже мн какъ нельзя лучше многое изъ политики Благова, отчасти по собственнымъ догадкамъ и предположеніямъ, отчасти потому, что знала чрезъ Коэвино. Исаакидесъ старался, нельзя ли теперь, сейчасъ, поскоре взыскать что-нибудь съ Шерифъ-бея, потому что дядя и мать только что сосватали ему одну изъ самыхъ богатыхъ и знатныхъ невстъ города, Азизе-ханумъ, дочъ Пертефъ-эффенди.

Объ этомъ Пертефъ-эффенди Коэвино говорилъ, сверкая глазами: «О-о! Пертефъ-эффенди! А-а! Пертефъ-эффенди… Это тотъ Пертефъ-эффенди, котораго отецъ дерзалъ бороться съ самимъ Али-пашой Янинскимъ… О-о! А-а!.. Пертефъ-эффенди»…

И не только одинъ Коэвино, но и старикъ Мишо, почти нмой и ко всему равнодушный, тотъ красный съ блымъ старикъ Мишо, котораго такъ уважалъ Благовъ, говорилъ о Пертефъ-эффенди съ глубокимъ вздохомъ: «Поднялъ ношу этотъ человкъ въ молодости своей!»

Пертефъ-эффенди именно ношу поднялъ, и спина его съ раннихъ лтъ не могла уже разогнуться. Безжалостный Али-паша, враждуя съ отцомъ его, возненавидлъ и дтей. Пертефа еще отрокомъ онъ посадилъ въ подземелье своей крпости, въ особомъ углубленіи, въ стн, и посадилъ надолго, такъ что Пертефъ тамъ росъ, не имя мста выпрямиться никогда во всю длину тла. Такъ онъ выросъ, и, когда дверь тюрьмы отворилась предъ нимъ, его станъ былъ уже согбенъ на всю жизнь. Онъ былъ очень богатъ, и Азизе-ханумъ была его младшая и любимая дочь. Въ Янин привычны люди (и христіане и турки) давать за двицами большое приданое, и безъ приданаго не беретъ никто, ни богатый, ни бдный.

Гайдуша о самой Азизе-ханумъ говорила мн такъ:

— Эта двушка очень горда и очень благородна. Не могу я сказать, чтобъ она была красива, бдная… Бла она, это правда, и очи иметъ черныя, большія и огненныя. Докторъ ее лчилъ и въ гарем часто бывалъ у нихъ. Онъ съ турчанками очень простъ, и он съ нимъ не стыдятся, потому что привыкли къ нему. Онъ хвалитъ ея умъ и говоритъ, что она даже хорошія двустишія на греческомъ язык сочинять уметъ. И умъ есть, — продолжала Гайдуша, — и глаза огненные, и рода высокаго, и денегъ много, и лицомъ бла. Однако судьбы ей хорошей нтъ, куропаточк бдной… Худа, и естъ у нея, все равно какъ у меня, — прибавила еще Гайдуша съ какимъ-то внезапнымъ лучомъ не то гордости, не то гнва въ глазахъ, такихъ же огненныхъ, какъ и очи албанской дворянки, о которой она говорила, — есть у нея недостатокъ какъ у меня… Я хрома, а она кривобока… Это отъ Шерифъ-бея скрыли. Перехала невста къ нему въ домъ. Вошелъ къ ней женихъ. Пробылъ тамъ минутку, возвратился къ матери и со слезами на глазахъ сказалъ ей: «Матерь моя, что ты сдлала! Я ее видть не могу… Я не могу приблизиться къ ней!» Вотъ какое оскорбленіе! И кира-Параскева, и Абдурраимъ, его дядя, усовщивали его и просили… И говорили: «Вдь она молоденькая: ей всего семнадцать лтъ. Умъ есть, богата…» А Шерифъ только вздыхалъ и говорилъ: «Не могу я приблизиться къ ней!..» Вотъ горе! Долги, разоренье, люди роскошные, знатные… Очагъ старинный и славный… Все пропало!.. Хорошо. Уговорила его мать возвратиться къ невст. Онъ возвратился; но Азизе-ханумъ заперла дверь и не впустила его. На другой день еще хуже. Турчанки знакомыя пришли поздравлять. Азизе-ханумъ не выходитъ къ нимъ. Пошелъ мужъ просить у нея извиненія и общаетъ жить съ ней хорошо и любить, и говоритъ ей: «Послушай, Богомъ я тебя заклинаю, похорони ты меня лучше посл, только не срами и выйди къ этимъ женщинамъ!» А она какъ взглянетъ на него страшно и какъ засмется, и спрашиваетъ: «Хоронить? Хоронятъ люди близкихъ людей. А я теб что?» Онъ и такъ и этакъ, и оттуда и отсюда, но Азизе-ханумъ какъ львенокъ озлобилась, схватила себя за волосы, и, топнувъ ногой, закричала на него: «Не хочу я!» Опять затворилась; послала отцу своему сказать, чтобъ онъ за ней карету прислалъ, и ухала… И остался нашъ Шерифъ-бей безъ жены молодой и опять безъ денегъ… Былъ онъ тутъ у доктора посл этого и даже заплакалъ, потому что въ эти самые дни и въ тиджарет г. Благовъ началъ дло Исаакидеса. Ты хотлъ знать, что случилось. Теперь я сказала теб.

Такъ говорила Гайдуша, и я еще лучше понялъ горе киры-Параскевы, которая не знаетъ, какъ спасти сына отъ дурной жизни и разоренія. Но всего этого мн было мало. Я сказалъ еще Гайдуш:

— Кира-Гайдуша, вы съ моего прізда въ этотъ городъ были добры ко мн; дай Богъ вамъ жить! Скажите мн, очень я васъ умоляю, что говоритъ докторъ объ этой тяжб и что вы сами знаете? Я хоть и сынъ отца моего, но что такое тутъ кроется, я не знаю…

Гайдуша улыбнулась многозначительно.

— Ты сынъ отца своего? (И она головой покачала.) Я знаю, что ты сынъ отца твоего и что вы оба загорцы. Только я думаю, когда глаза мои на тебя глядятъ, что отецъ твой въ твои года много меньше твоего дьяволъ былъ… Хорошо ты льстить людямъ умешь… Что будетъ изъ тебя, море, поздне? Однако я тебя люблю, и хитрость твоя мн нравится… Я теб скажу, что я знаю очень многое, больше, чмъ ты думаешь. Но я хотла бы тоже знать, на что это теб?

Я отвчалъ ей такъ:

— Положимъ, кира-Гайдуша, что я загорецъ и что въ длахъ имю глаза открытые; только по совсти я вамъ скажу, что мать Шерифъ-бея просила меня отцу моему написать, чтобъ онъ помшалъ Исаакидесу теперь требовать всхъ денегъ съ ея сына и уговорилъ бы его на сдлку пойти. Я вотъ и хочу знать, что это такое тутъ кроется?

Гайдуша сла на полъ и, задумчиво помшивая щипцами уголья въ мангал, сказала:

— Ты не выдашь меня Благову?.. Поклянись.

Я поклялся Богомъ.

— Хорошо, — сказала она, — я все знаю и все скажу теб. Не пиши ничего отцу. Не надо. Благовъ ничего Шерифу не сдлаетъ… И твой отецъ даже ничего, ни даже одного піастра лишняго не получитъ. А придется твоему отцу возвратить Исаакидесу т двсти лиръ, которыя онъ взялъ у него. А тогда Благовъ возьметъ бумаги эти вс и броситъ Исаакидесу въ морду… Скажи мн, звонитъ ли колоколъ въ Арт или не звонитъ?

— Не знаю! — прибавилъ я и сказалъ, что было отъ Бакева извстіе, но все-таки кажется еще не звонили…

— Ну, подумай тогда самъ… Подумай о томъ, что у Шерифъ-бея есть родные въ Арт и Превез, и если будетъ колоколъ звонить, такъ Исаакидесу дла своего не выиграть. Благовъ не станетъ имъ заниматься. Ему колоколъ нуженъ, а о томъ, есть ли у отца твоего деньги отъ Исаакидеса или нтъ, большая ему забота… Благовъ думаетъ о большихъ вещахъ, а не объ отц твоемъ и объ Исаакидес…

Итакъ, все это было ясно теперь! Шерифъ-бей долженъ былъ хлопотать, какъ знаетъ, о колокол въ Арт; Бакевъ долженъ былъ хлопотать о колокол въ Арт; вице-консулъ въ Превез долженъ былъ хлопотать о колокол въ Арт; Исаакидесъ на свои деньги долженъ былъ захать въ Превезу и Арту и стараться въ ущербъ себ и не зная даже, что его врагъ Шерифъ-бей ему тайно помогаетъ и самою этою помощью вредитъ, стараться все о томъ же колокол въ Арт. Каймакаму артскому былъ общанъ св. Станиславъ на шею за этотъ колоколъ. Имя отца моего должно было явиться въ судилищ лишь для того, чтобы все этотъ же колоколъ возвщалъ мднымъ гласомъ своимъ на весь Эпиръ православный: «Братья-греки!.. Братья-греки!.. Не измняйте Россіи. О! братья-греки… Замолкли на время ея пушки… Но не замолкъ ея звучный голосъ… Не настало время снова звать васъ къ битв; оно опять придетъ… Но пока глась Россіи зоветъ васъ на мирную молитву въ святой храмъ того православія, которымъ вы ее, Россію эту великую, когда-то просвтили… Братья-греки!.. Братья-греки… Не бойтесь… Пока въ Россіи есть такіе молодцы, какъ я, Александръ Благовъ, не попрутъ и васъ, эллины, никакая вражда, никакое иго, никакія усилія злобы»…

Посл этихъ словъ Гайдуши мы оба долго и задумчиво молчали. Она все сидла на полу у мангала. Наконецъ она сказала:

— Онъ не любитъ купцовъ.

— Кто? — спросилъ я стремительно.

— Благовъ, — отвчала Гайдуша, и выраженіе лица ея стало загадочно и таинственно.

— За что? — воскликнулъ я обиженно.

— Вотъ постой, — сказала она. — Однажды я сидла тутъ же на полу у мангала и говорила съ нимъ и съ докторомъ. И сказала я ему такое слово: «Я безграмотная дочь меццовскаго пастуха… я не архонтская дочь, не купеческая!..» А онъ: «Это-то и хорошо… Мн пастухи больше купцовъ нравятся… Они гораздо благородне!..»

Посл этихъ столь удивительныхъ и обидныхъ для меня и семьи моей словъ Гайдуша прибавила еще:

— Будь покоенъ, будь покоенъ; ты хотлъ правду знать и то, что я объ этомъ думаю… Вотъ я думаю, что Благовъ ничего бею не сдлаетъ, если колоколъ въ Арт повсятъ… А впрочемъ не знаю.

Тогда и я ршился передать ей слова киры-Параскевы о томъ, что Благовъ сказалъ Шерифу: «Вы бей турецкій, я бей московскій, и я васъ жалю, а не этихъ купцовъ…»

— Видно вы правы! — сказалъ я.

Однако на это Гайдуша возразила:

— Оно такъ! Но кира-Параскева и солгала немного Благовъ это здсь доктору говорилъ. А турку онъ самъ такихъ словъ не скажетъ. А докторъ ужъ, утшая Шерифа, передалъ ему это. Благовъ, не безпокойся, знаетъ, какъ поступить надо.

Потомъ Гайдуша встала и пошла варить для меня кофе, а я все сидлъ въ большомъ раздумь, понимая наконецъ, что не только я, но видно и отецъ мой тутъ ничего не можетъ… И еще гораздо больше, чмъ тяжба, меня занимала теперь столь новая для меня, столь ужасная мысль, что будто бы пастухи благородне насъ, торговцевъ!.. Странно! Неслыханно! Обидно это! И почему же?..