Чтение онлайн

— Что жъ хорошаго, — отвчалъ ему отецъ, — столькихъ враговъ себ создавать. Куско-бей человкъ сильный, богатый.

Я слышалъ, что Коэвино передразнилъ отца голосомъ:

— Сильный, богатый… архонтъ янинскій, подлецъ! Архонты! аристократія… Нтъ, я понимаю аристократію, я люблю ее, я самъ, могу сказать, аристократъ… Да! аристократія имени, рода, меча! Рыцарство. Заслуги государству, великія открытія науки и ума, наконецъ… такъ, какъ въ Европ. Но здсь эта наша низкая плутократія, господство капитала, интересовъ… А! насколько турки благородне, возвышенне ихъ, этихъ разносчиковъ нашихъ. Согласенъ ты?

Отецъ ему на это сказалъ:

— Не согласенъ, другъ мой, не согласенъ, извини. Я и самъ разносчикъ, вдобавокъ, скажу теб, и небогатый. Хорошо теб турокъ хвалить, когда ты докторъ и съ нихъ берешь деньги, а я изъ тхъ, съ которыхъ они берутъ, что хотятъ. Знаешь ты это? Да, я самъ былъ разносчикомъ и хамаломъ, какъ есть. Мальчишкой я, согнувшись, ситцы и коленкоръ разносилъ на этихъ плечахъ. Хозяинъ посылалъ меня и въ жаръ и въ дождь по архонтскимъ жилищамъ, и я носилъ. Согласиться я съ тобой не могу!..

— О! прости мн, другъ мой, если я тебя оскорбилъ! воскликнулъ Коэвино нжнымъ голосомъ. — Обними меня… и прости… Ты, я знаю, честный и благородной души человкъ… Нтъ, я честный трудъ люблю и уважаю. Я самъ трудомъ насущный хлбъ пріобртаю. Но, видишь, я люблю сердце, священный огонь люблю въ человк, умъ, могу сказать, чувства возвышенныя…

И, помолчавъ немного, докторъ продолжалъ такъ тихо, что я принужденъ былъ напрячь все мое вниманіе.

— Вотъ теб примръ возвышенныхъ чувствъ въ бдности. Эта несчастная женщина Гайдуша. Она вспыльчива, какъ демонъ, но предана мн по рабски. Вчера вечеромъ она разсердилась и убжала изъ дома. Я былъ этимъ крайне разстроенъ. Но, замть, какая любовь, какая преданность… Какая глубина и тонкость чувствъ… Она ушла къ одной знакомой ей монахин въ «Архимандрію» и увидала оттуда вашъ пріздъ… «Гости! у доктора!..» Въ одинъ мигъ забыты гнвъ, месть и злоба… Она бжитъ, летитъ на крыльяхъ. Она служить вамъ. И все это для чего? чтобъ я не осрамился предъ гостями… А? Это не умъ? Скажи. А? Это не чувство?

— Двка умная, — сказалъ отецъ.

А докторъ опять къ нему:

— А? скажи? умная? А? скажи, разв не возвышенно это. А? скажи…

— Возвышенно, но зачмъ же она тарелки у тебя вчера вс перебила. Она, проклятая, должна бы помнить, что ты ежедневнымъ трудомъ пріобртаешь деньги.

Коэвино въ отвтъ на это отцовское замчаніе захохоталъ изо всхъ силъ и должно быть запрыгалъ даже, потому что полъ затрясся во всемъ дом. А потомъ закричалъ:

— А! Тарелки! браво! Мн это нравится. Я люблю этотъ грозный гнвъ! Этотъ пламень чувствъ… Тарелки бьетъ! Браво! Паликаръ женщина! Я люблю эту фуріозность, фурію, гнвъ, эту страсть! И потомъ замть, что она разбила двнадцать дешевыхъ тарелокъ, а фарфоровыя не тронула… О! нтъ… Я теб сейчасъ покажу ихъ… Одинъ сервизъ мн подарилъ Абдурраимъ-эффенди, благородный турокъ!

Докторъ кликнулъ Гайдуш, сказалъ ей повелительно и грознымъ голосомъ:

— Бги скорй и принеси оба сервиза фарфоровыхъ сюда, показать господину Полихроніадесу. И голубой, и тотъ, который съ разноцвтными узорами. Оба! живо! О! голубой. Это прелесть! Его мн подарилъ Абдурраимъ-эффенди, благородный турокъ.

— Хорошо, но дитя тамъ спитъ, гд спрятанъ фарфоръ.

Тутъ Коэвино закричалъ:

— А! да, дитя. Сынъ! Это правда. Я его забылъ. Тмъ лучше, пусть онъ встанетъ, мы и его посмотримъ… Сынъ… Онъ вроятно теперь большой… Одиссей, вставай!

Я поспшно поправился передъ зеркаломъ и пошелъ въ гостиную съ нкоторымъ страхомъ и смущеніемъ.

Увидавъ меня, докторъ отступилъ нсколько шаговъ назадъ и улыбаясь разсматривалъ меня долго въ лорнетъ.

— А! сынъ… Дитя! Одиссей! А! Въ халатик, по-древнему! браво! обернись спиной… Въ саван турецкомъ. Живи и будь здоровъ!

Меня ужасно оскорбило замчаніе доктора насчетъ моего халатика или «турецкаго савана», и я посл этого цлый вечеръ былъ разстроенъ и печаленъ. «Лучше провалиться подъ землю, думалъ я, чмъ жить такъ, какъ я живу! Что за несчастіе! Лучше бы меня уже въ цвт юности моей Харонъ взялъ. Это мученіе! Консулъ смется надо мной, что я не такъ говорю; этотъ сумасшедшій говоритъ, что на мн саванъ турецкій! И правда! я уже давно думалъ, что надо бы мн франкское платье сшить, какъ вс благородные люди нынче носятъ. Увы! Все горе намъ бднымъ! На чужбину теперь меня увезли изъ родного гнздышка, бднаго меня и несчастнаго! А пристанища нтъ, нтъ убжища! Консульство безъ консула стоитъ, а здсь оставаться я не могу. Голубушка мать моя, канарейка моя золотая, хорошо сказала, что въ этомъ дом мн жить нельзя… Женщина эта дьяволъ самъ во образ женщины. Шутка это, вчера на жандарма на турецкаго закричала! Что же я такое для нея посл этого? Червь, котораго она растоптать можетъ. А самъ докторъ? И онъ тоже не заслуживаетъ никакой похвалы; ибо не прилично образованному и благородному человку оскорблять и срамить такъ своихъ гостей. Саванъ турецкій! увы! это не жизнь, а мученье, это чужбина. Въ Франгадес, въ отчизн моей, никто меня такъ не оскорблялъ и никто надо мной не смялся!»

Хорошо длаютъ люди, что осуждаютъ этого Коэвино. Пристойно ли человку въ лтахъ такъ кричать и прыгать? И выдумалъ еще что! Простую свою и безграмотную Гайдушу возвышаетъ надъ янинскими архонтами, надъ землевладльцами и великими торговцами, которые въ училищахъ обучались. Нтъ, онъ глупъ и дурной души человкъ, и я скажу отцу, что я въ дом этомъ жить боюсь и не буду!

Весь вечеръ посл этого я провелъ въ подобныхъ мысляхъ. Пойти мн было некуда безъ отца, потому что я никого въ Янин не зналъ. Итакъ, я сидлъ въ углу и смотрлъ до полуночи почти съ отвращеніемъ, какъ Коэвино безъ умолку разсказывалъ и представлялъ отцу разныя вещи. И чего онъ не разсказывалъ, чего онъ не представлялъ! И чего онъ только не осуждалъ и кого не бранилъ!

И на вру христіанскую нападалъ, и на духовенство наше греческое.

И про Италію очень долго разсказывалъ, какіе улицы и дворцы, и какіе графы и графини въ Италіи его уважали, и какъ папу выставятъ на площадь. И опять, какъ ему рукоплескали. Говорилъ и о консулахъ янинскихъ; разсказывалъ, какъ они вс его уважаютъ и какъ принимаютъ прекрасно. Хвалилъ г. Благова. «Милый, благородный, жить уметъ». Хвалилъ старика англичанина: «Прекрасной фамиліи… Корбетъ де-Леси! Почтенный старецъ Корбетъ де-Леси! Прекрасной фамиліи… Голубой крови человкъ… Почтенный старецъ Корбетъ де-Леси!..» Француза monsieur Бреше хвалилъ меньше; «не воспитанъ, — сказалъ онъ, и довольно грубъ». Про австрійскаго консула отзывался, что онъ толстый, добрый поваръ, изъ пароходной компаніи «Лойда». А про эллинскаго закричалъ три раза: «дуракъ, дуракъ, дуракъ! Кукла, кукла въ мундир, кукла!»

И патріотизмъ опять порицалъ.

— Я патріотъ? Я? О, это оскорбленіе для меня. Это обида! Эллада! Какіе-то босые крикуны… Ха-ха-ха! Великая держава въ одинъ милліонъ. Ни ума, ни остроумія, ни аристократіи, ни пріятнаго каприза и фантазіи! Мой патріотизмъ для всего міра, патріотизмъ вселенскій. Англичанинъ-лордъ, джентльменъ, который при жен безъ фрака за столъ не сядетъ. Французъ любезный. Русскій бояринъ. О! русскіе, это прелесть. Дльне французовъ и любезне англичанъ. Вселенная, вселенная! Я ее обнимаю въ душ моей. Турокъ, наконецъ турокъ! Абдурраимъ-эффенди, тотъ самый, который мн голубой сервизъ подарилъ.

И потомъ началъ приставать къ отцу:

— А? скажи? цвтъ небесный съ золотомъ. Это хорошо? Скажи, благородный вкусъ? благородный? Абдурраимъ-эффенди! Вкусъ! Абдурраимъ-эффенди! Вкусъ!

Бдный отецъ чуть живъ отъ усталости и сна сидлъ. Я отдохнуть усплъ посл завтрака, а несчастный отецъ сидлъ на диван чуть живой отъ утомленія и сна. Иногда онъ и пытался возражать что-нибудь безумному доктору, вроятно для того лишь, чтобы рчью самого себя немного развлечь и разбудить, но Коэвино не давалъ ему слова сказать. Отецъ ему: «А я теб скажу…» А Коэвино громче: «Абдурраимъ-эффенди! Аристократія! графъ… Гайдуша… архонты вс подлецы!»

Отецъ еще: «Э! постой же, я теб говорю…» А Коэвино еще погромче: «Разносчики вс… А? скажи мн? А, скажи? Благовъ, Корбетъ де-Леси, Абдурраимъ, Корбетъ де-Леси, Благовъ, Италія, папа, фарфоръ голубой: у меня три жакетки изъ Вны послдней моды… Фарфоръ… Благовъ, Корбетъ де-Леси!..»

Самъ смуглый, глаза большіе, черные, выразительные, волосы и борода густые, и черные и сдые. Въ одинъ мигъ онъ мнялся весь; взглядъ то ужасный, грозный, дикій, то сладкій, любовный; то выражалъ онъ всми движеніями и голосомъ и глазами страшный гнвъ; то нжность самую трогательную; то удивленіе, то восторгъ; то ходилъ тихо и величаво какъ царь всемощный по комнат, только бровями сверкая слегка, а то вдругъ начиналъ хохотать, и кричать, и прыгать.