Чтение онлайн

Занявъ при тест своемъ должность «диванъ-эффендиси», Ибрагимъ-бей, къ сожалнію, сталъ слишкомъ гордъ и заносчивъ. Онъ обращался съ богатыми и почтенными христіанами гораздо суше и надменне, чмъ простой и опытный паша, его тесть; бдныхъ нердко и билъ своею рукой въ самомъ конак. Онъ полюбилъ роскошь; держалъ много слугъ и лошадей, купилъ карету, которая по нашимъ горнымъ дорогамъ вовсе не могла прохать и ее отъ морского берега до Янины, на половину разобранную, несли носильщики на плечахъ за огромную цну. Самъ онъ щеголялъ; двоихъ мальчиковъ своихъ онъ одвалъ въ бурнусы изъ чернаго сукна, расшитые золотомъ: ковры дорогіе заказывалъ, безцнные коврики, шитые золотомъ по атласу, для праздничной молитвы въ мечетяхъ при парад; заказывалъ много вещей серебряныхъ, нашей тонкой янинской работы.

Отцу моему (которому все это необходимо было знать для его длъ) пріятели скоро объяснили, что Рауфъ-паша самъ взятокъ не беретъ въ руки, но что беретъ ихъ иногда диванъ-эффенди, а иногда тотъ самый Сабри-бей, который такъ плнилъ меня своею образованностью. Они длятся оба потомъ съ пашою. Ибрагимъ-бей былъ по-восточному очень образованъ и писалъ даже хорошіе турецкіе стихи, но европейскихъ языковъ не зналъ ни онъ, ни паша. Поэтому Сабри-бей былъ имъ обоимъ очень нуженъ; Сабри зналъ хорошо по-французски и по-гречески; почти вс дла иностранныхъ подданныхъ или шли черезъ его руки, или, по крайней мр, не обходились безъ его вліянія. Вс ноты и отношенія консуламъ, которыя часто писались по-французски, сочинялъ Сабри-бей; почти вс переводы на турецкій языкъ длалъ онъ. И сверхъ того, онъ своею уклончивостью и вкрадчивостью достигалъ нердко большаго, чмъ зять паши своею гордостью и гнвомъ. Зять паши на людей простыхъ, нердко, какъ я сказалъ ужъ, поднималъ руку въ самомъ канак; Сабри-бей никогда никого не билъ. Зять паши, кром митрополита и двухъ или трехъ самыхъ важныхъ старшинъ, никому изъ христіанъ визитовъ не длалъ и не платилъ. Сабри-бей знакомился со всми. Въ самыхъ простыхъ рчахъ и обычныхъ восклицаніяхъ между ними была большая разница; и тотъ и другой въ разговор обращались нердко къ собесднику со словомъ: «эффендимъ!» (господинъ мой!), но какъ говорилъ одинъ и какъ произносилъ это слово другой!

«Эффендимъ!» говорилъ Сабри-бей, и взглядъ его былъ льстивъ; онъ прикладывалъ руку къ сердцу, онъ улыбаясь какъ будто говорилъ теб: «О! какъ я счастливъ, что я съ вами знакомъ и могу отъ души назвать васъ «господинъ мой!»

«Будь счастливъ ты, несчастный, говорилъ, казалось, другой, что я такъ благосклоненъ и вжливъ съ тобою, и помни крпко, что только извстная всмъ моя вжливость вынуждаетъ меня говорить теб «господинъ мой!» «Эффендимъ!» эффендимъ! Да! А поза надменная на соф, взглядъ, движенье руки повелительное, все говорило у Ибрагима: «Я твой эффенди, глупецъ, а не ты, несчастный!»

Сабри-бей былъ принятъ хорошо во всхъ консульствахъ; а зять паши ни къ кому изъ консуловъ не халъ, претендуя неслыханно, чтобъ они первые его постили. Одинъ только Благовъ, который любилъ турокъ и хотлъ между ними быть популярнымъ, былъ знакомъ съ Ибрагимомъ. Благовъ, подъ предлогомъ спшнаго дла, зашелъ однажды самъ, выходя отъ паши, въ канцелярію диванъ-эффенди и посидлъ тамъ пять минутъ; Ибрагимъ-бей былъ тронутъ этимъ и чрезъ нсколько дней пріхалъ торжественно въ консульство русское и пробылъ у Благова больше часа.

Сабри-бей былъ пріятель со всми; онъ не пренебрегалъ ни евреями, ни греками, и отъ этого нердко получалъ отъ нихъ деньги и подарки тайкомъ отъ паши и его зятя, и, какъ слышно было, въ такомъ случа уже не длился съ ними.

Онъ и съ отцомъ моимъ поступилъ очень вжливо. Чрезъ два дня, не боле, посл того, какъ отецъ мой былъ у него въ конак, Сабри-бей пришелъ къ доктору въ домъ и сказалъ отцу, что хотя онъ съ докторомъ и давно знакомъ и любитъ его, какъ прекраснаго человка, но что при этомъ посщеніи имлъ въ виду именно моего отца.

На другой же день посл этого визита я утромъ увидалъ, что отецъ торгуетъ ковры въ сняхъ у одной женщины. Онъ купилъ у нея, наконецъ, большой меццовскій коверъ въ семь лиръ турецкихъ, прекрасный, блый съ пестрыми восточными узорами.

Потомъ, когда стемнло, онъ приказалъ мн взять носильщика, отнести коверъ, аккуратно его свернувъ и прикрывъ, къ Сабри-бею на домъ и сказать ему такъ:

— Отецъ мой кланяется, бей эффенди мой, вашей всеславности 34 и спрашиваетъ о дорогомъ для него вашемъ здоровь. Онъ слышалъ, что вы хвалите ковры здшней меццовской работы, и проситъ васъ принять этотъ коверъ, который былъ у насъ уже давно, но лежалъ сохранно безъ употребленія, и потому онъ какъ новый. Онъ проситъ также извиненія, что скромное приношеніе это не сообразно съ добротою вашей и цнности большой не иметъ. Но отецъ мой желалъ бы, чтобы вы сохранили его на память объ Эпир и о тхъ людяхъ, которыхъ вы осчастливили вашею дружбой».

— Понимаешь? — прибавилъ отецъ шопотомъ и тонко взглядывая на меня.

Какъ не понимать. Конечно понимаю я все, какъ слдуетъ понимать греку загорскому.

Г. Благовъ посмялся бы вроятно опять надъ нашею реторикой, если бъ онъ слышалъ нашъ разговоръ, но мн такая возвышенная рчь отца моего была какъ разъ по душ. Я и не спросилъ даже, почему и зачмъ коверъ нарочно купленный былъ названъ давнишнимъ: я сейчасъ понялъ, что гораздо вжливе именно такъ сказать бею, понялъ, какой въ этомъ есть чувствительный оттнокъ, и поспшилъ къ Сабри-бею.

Молодой турокъ принялъ меня почти съ восторгомъ, какъ бы младшаго брата.

— Садись, прекрасный юноша, садись!

И ударилъ въ ладоши, чтобы принесли мн сигары и кофе.

Я всталъ тогда, веллъ внести коверъ, самъ ловко раскинулъ его предъ беемъ по полу и началъ было мою рчь.

«Напрасно говорилъ Несториди, думалъ я про себя въ то же время, что я не хитеръ, не мошенникъ, не купецъ. Вотъ какъ и мудрые люди ошибаются иногда! Чмъ я не купецъ? Чмъ я не мошенникъ? Я все могу!»

Сабри-бей, увидавъ прекрасный блый коверъ нашъ, представился изумленнымъ и спрашивалъ почти съ неудовольствіемъ:

— Что такое это? Зачмъ, скажите, такое безпокойство?

Но я продолжалъ рчь мою твердо и, воодушевляясь, прибавилъ въ нее еще нсколько моихъ собственныхъ цвтовъ, напримръ: «на память объ Эпир, котораго жители, съ своей стороны, никогда не забудутъ отеческаго управленія Рауфъ-паши и его благородныхъ помощниковъ!»

Взоръ Сабри-бея становился все пріятне и пріятне, улыбка радости смнила на лиц его выраженіе притворной досады; онъ взялъ меня за руку и сказалъ:

— Коверъ этотъ будетъ мн столь же дорогъ, сколько могъ быть дорогъ подарокъ родного отца моего. Такъ скажи, другъ мой, отъ меня родителю твоему.

Я съ восхищеніемъ поспшилъ домой.

Осудить мн Сабри-бея за взятку тогда и на умъ не приходило. Я не задавалъ себ вопроса: «слдуетъ ли брать или нтъ, когда хорошіе люди даютъ?» Я и не подозрвалъ даже, что такой вопросъ возможенъ. И если бы тогда у меня кто-нибудь спросилъ, я бы отвчалъ: «это не взятка, не лихоимство неправеднаго судьи; это даръ, это искреннее приношеніе пріязни, въ надежд на будущее защитничество, въ надежд на будущій трудъ ласковаго и образованнаго чиновника». Что же тутъ худого?

Таково было мое первое знакомство съ турками въ Янин.

Ты видишь, что оно не было ни страшно, ни особенно печально или оскорбительно.

Изъ христіанъ, я сказалъ уже теб прежде, у отца моего было въ Янин много старыхъ знакомыхъ; съ другими онъ познакомился въ этотъ пріздъ; и насъ постили многіе изъ нихъ тотчасъ по прізд нашемъ, и мы были у многихъ. Архонтовъ настоящихъ янинскихъ, природныхъ яніотовъ, напыщенныхъ своимъ городскимъ происхожденіемъ, и многихъ богатыхъ загорцевъ, ессалійцевъ, жившихъ въ Янин, я видлъ за эти дв-три недли или у нихъ самихъ, или у насъ, или въ церкви, или въ пріемной преосвященнаго Анима янинскаго, или на улиц. Видлъ стараго предателя Стеріо Влахопуло, котораго вс боялись и которому вс кланялись. Не задолго еще предъ нашимъ пріздомъ онъ помшалъ достроить зданіе для училища въ родномъ своемъ город, увривъ турокъ, что это училище только для вида, а въ самомъ дл будетъ боевымъ пунктомъ, зданіемъ, изъ котораго христіанамъ легче будетъ въ случа возстанія поражать низамовъ, заключенныхъ въ маленькой цитадели. Мн показали также и одного загорскаго патріота нашего, который такъ былъ строгъ и скупъ для себя и для домашнихъ своихъ, что жена его иногда не могла подать безъ него варенья и кофе гостямъ; ибо онъ и ей не всегда доврялъ ключи отъ провизіи. Но этотъ скупой человкъ жертвовалъ сотни лиръ на учрежденіе эллинскихъ школъ въ Загорахъ, на починку нашихъ сельскихъ дорогъ и мостовъ. Видть обоихъ этихъ людей было очень поучительно. Загорецъ былъ скупъ для себя и для всхъ людей, но щедръ для отчизны. Влахопуло былъ предатель отчизны своей, особенно когда его раздражали люди сильные противной ему партіи, но зато онъ былъ нердко добръ и щедръ къ людямъ бднымъ, ко всмъ тмъ, кто не могъ или не хотлъ бороться противъ его вліянія.