Чтение онлайн

Тогда уже не было сомннія.

Константинъ узналъ одного изъ кавассовъ русскаго консульства, Анастасія суліота. У него и грудь и поясъ блистали на солнц серебромъ и золотомъ, какъ огонь.

Видно было, что и консулъ слъ опять. Немного погодя, поскакалъ и онъ, а за нимъ и вся толпа. Только вьючные мулы и пшіе люди остались сзади.

Я побжалъ домой сказать отцу, но на пути уже меня обогнали кавассъ и сувари. Я показалъ имъ домъ отца, и они повернули къ намъ.

Какъ пожаръ у насъ сдлался въ дом! Консула русскаго у насъ въ Загорахъ никогда не видали.

Растворились наши ворота широко со скрипомъ и со стукомъ; отецъ новый сюртукъ надлъ; мать предъ зеркаломъ поправлялась; служанка по диванамъ въ большой зал бгала безъ башмаковъ и утаптывала ихъ, чтобы ровне были; старушка Евгенко новый фартукъ красный повязывала и кричала служанк, чтобъ она въ маленькую комнату дрова на очагъ несла и чтобы шаръ-кейскій коверъ у очага постлала.

А ужъ по мостовой топотъ конскій все ближе и ближе. У меня отъ радости сердце билось.

Вышли мы вс за ворота и ждемъ. Отецъ тихо сказалъ тогда матери: — «Ты руку у него не цлуй. Это теперь уже не длаютъ, а только пожми ему, если онъ теб свою подастъ».

А я думалъ: «Какой же онъ человкъ этотъ намъ покажется? Гордый и грозный? Старый должно быть; и какими орденами царскими онъ будетъ украшенъ?»

И вотъ бгутъ толпой впередъ наши сельскія дти; бгутъ тихо и молча; только лица у нихъ измнились отъ изумленія или страха. Въхали шагомъ на улицу нашу прежде всего два сувари-турка, ружья по форм держали; а за ними еще сувари и другой кавассъ; потомъ и самъ консулъ на прекрасномъ рыжемъ жеребц; а за нимъ драгоманъ и еще одинъ нашъ загорецъ его провожалъ. И слуги греки. Старикъ Константинъ уже усплъ феску на свою старую русскую фуражку обмнить; руку у козырька держалъ и стоялъ какъ каменный у воротъ. Отецъ мой самъ стремя и узду консулу держалъ, когда онъ сходилъ съ коня; а Евгенко уже громко кричала ему и со смхомъ, по своему обычаю: «Добро пожаловать! Добро пожаловать къ намъ!» Служанка наша успла и руку у него поцловать, когда онъ на лстницу входилъ.

Не старый былъ г. Благовъ, а очень молодой, веселый и… мн тогда показалось, — не гордый.

Вовсе не такимъ я его ожидалъ видть!

Орденами царскими онъ изукрашенъ не былъ, а только виденъ былъ у него красный бантикъ въ петельк бархатнаго чернаго сюртучка. То, что я принялъ издали за чалму, была точно та блая сирійская ткань, расшитая золотистымъ шелкомъ, которую употребляютъ нкоторые важные мусульмане для головного убора. У консула этою чалмой обвита была соломенная шляпа, и сзади ниспадалъ длинный конецъ съ прекрасными узорами для защиты шеи отъ солнца.

Сверхъ бархатнаго сюртучка на консул была надта длинная одежда изъ небленаго, простого полотна съ башлыкомъ на спин; сапоги на немъ были большіе, даже выше колнъ; чрезъ плечо висла на красныхъ шнуркахъ съ кистями кривая турецкая сабля, и станъ у него былъ перетянутъ поверхъ дорогого бархата обыкновеннымъ сельскимъ болгарскимъ кушакомъ.

Лицомъ г. Благовъ былъ красивъ, очень нженъ и блденъ; бороды не носилъ, а только маленькіе усы; глаза у него были большіе, и онъ ими на всхъ смло глядлъ. Ростомъ онъ былъ очень высокъ и ходилъ очень прямо.

Разсматривалъ я его внимательно, какъ чудо; все хотлъ я видть, и все удивляло меня въ немъ.

Сюртучокъ показался мн очень коротокъ для важнаго сановника, сапоги слишкомъ длинны, панталоны слишкомъ узки, сапоги въ пыли, а перчатки хорошія. И я замтилъ еще, что отъ него чмъ-то душистымъ пахло, лучше розы самой!.. Бархатъ и болгарскій кушакъ! Сирійская чалма и шляпа `a la franca; перчатки и духи прекрасные, а длинная одежда изъ простого полотна.

И что за почетъ этому молодому человку! Капитанъ Анастасій суліотъ, которому я почтительно подавалъ варенье и наргиле, бросился съ радостью снимать съ него грязные сапоги, когда онъ захотлъ ссть на диванъ съ ногами… Другой слуга уже бжалъ за туфлями; турки-жандармы, которыхъ мы боялись и которымъ сама Евгенко бабушка внизу прислуживала, угощая ихъ всячески, эти турки трепетали его и просили насъ сказать консулу объ нихъ доброе слово. Драгоманъ привставалъ, когда онъ начиналъ говорить съ нимъ…

«Вотъ жизнь! Вотъ власть! — думалъ я. — Только одежда странная!.. Удивительно! Удивительно мн все это!»

Въ дальнихъ комнатахъ мы шопотомъ совщались и длились другъ съ другомъ нашими впечатлніями. Старикъ Константинъ жаллъ, что консулъ очень молодъ. «Дитя! вчера изъ училища вышелъ».

Бабушка жаловалась такъ же, какъ и я, что панталоны слишкомъ узки и что сюртучокъ коротокъ и что на шляп (какъ бы и грхъ это христіанину?) сарыкъ 23 арабскій, какъ на турецкомъ поп намотанъ..

И она такъ же, какъ и я говорила, ударяя рукой объ руку: «Разв не удивительно это?» Но мать успокоила насъ всхъ тмъ, что сказала: «Ничего нтъ удивительнаго, если между людьми высокаго общества такая мода вышла теперь».

Впрочемъ бабушка Евгенко, не стсняясь, и самому г. Благову сдлала замчаніе:

— Огорчилъ ты насъ, что такъ просто пріхалъ къ намъ. Мы тебя во всхъ царскихъ украшеніяхъ и въ форм твоей желали бы встртить и поклониться теб, а ты пріхалъ смиренно и знать намъ въ Загорье заране не далъ, чтобы мы по заслугамъ твоимъ встртить тебя могли!

А консулъ молодой засмялся на это и отвчалъ ей по-гречески: недурно, но съ какой-то странной особенностью въ произношеніи.

— Форма наша, кира моя хорошая, увряю тебя, некрасива… Я чту ее потому, что она царская; а сознаюсь теб все-таки, что кавассы мои куда какъ больше на вельможъ похожи, чмъ я. Орденовъ много я у государя заслужить еще не усплъ; только этотъ маленькій… Не жалй же, кира моя, что я, какъ ты говоришь, такъ смиренно пріхалъ. Право, такъ лучше.

А Евгенко ему:

— Гд же это ты языку нашему обучился такъ хорошо?

На это консулъ отвчалъ ей такъ:

— Кира моя! Я хоть и молодъ, а на Восток давно уже. Говорить я люблю со всякими людьми. А съ кмъ же намъ и говорить здсь, какъ не съ греками? И мы имъ нужны, и они намъ. Молимся мы въ одной церкви; однмъ и тмъ же молитвамъ и насъ грековъ съ дтства матери наши учатъ. У меня же и отецъ военный былъ; былъ въ походахъ, у турокъ въ плну былъ долго.

И разсказалъ намъ г. Благовъ еще, что въ дом отца его много было картинъ, которыя онъ въ дтств очень любилъ и никогда ихъ не забудетъ. На одной было изображено, какъ паша египетскій хотлъ Миссолонги взять; на земл подъ ногами лошадей турецкихъ лежала убитая молодая гречанка съ растрепанными волосами. На другой — турокъ въ чалм закалывалъ тоже прекрасную гречанку; на третьей — сынъ, почти дитя, защищалъ раненаго отца-грека…

Когда г. Благовъ былъ еще малъ, то, наглядвшись на эти картинки, часто просилъ мать свою вырзывать ему изъ игорныхъ картъ гречанокъ, которыя идутъ на войну за родину, и такъ какъ бубновый король на русскихъ картахъ въ чалм, то ему всегда больно доставалось отъ Бобелины и Елены Боцарисъ… Иногда матери г. Благова наскучала даже эта игра, и она говорила ему: «оставь этихъ глупыхъ гречанокъ; сидли бы и шили дома лучше, чмъ сражаться, дуры такія!» Отнимала шутя у него карты эти и заставляла бубноваго короля въ чалм греческихъ дамъ прогонять и наказывать… «А я кричалъ и заступался…» сказалъ Благовъ.