Чтение онлайн

Вс его любили, потому что онъ не искалъ никого обидть и былъ очень справедливый человкъ.

Когда отецъ покушалъ и отдохнулъ, онъ разсказалъ намъ подробно, что случилось. Незадолго до отъзда его изъ Тульчи греческій консулъ ухалъ на два мсяца въ отпускъ въ Элладу и передалъ управленіе своего консульства англійскому консулу г. Вальтеру Гею. Валътеръ Гей этотъ родомъ изъ Сиріи (его мать была, кажется, православная изъ арабской семьи); человкъ онъ отчаянный и капризный, хоть и бденъ и семьей обремененъ большою, но всегда грубитъ всмъ и даже вовсе не въ дух своего правителъства пишетъ и дйствуетъ. Ему велятъ турокъ хвалить, а онъ ихъ порицаетъ и критикуетъ во всемъ. Ему велятъ быть осторожне, а онъ, что ни шагъ, то опрометчивость, ссора, дерзость… Маленькій, желтый, сердитый. «Я самъ варваръ!» кричитъ онъ всегда. «Вс мы, европейцы, хуже азіатцевъ варвары! Оттого у насъ и законы хороши и строги на Запад, что изверга и разбойника хуже западнаго человка нтъ. Дай намъ волю, дай намъ волю только, и мы сейчасъ китайца за косу, негра повсимъ, пытки неслыханныя выдумаемъ, турку дышать не дадимъ, къ Пирею эскадру приведемъ изъ-за жида Пачифико. Варвары, изверги мы вс, европейцы, и хуже всхъ англо-саксонское свирпое племя… Дома мы смирны отъ страха закона… А здсь посмотри на насъ, кого мы только не бьемъ… За что? За то, что насъ здсь не бьютъ». Однажды случилось, что австрійскій драгоманъ, сидя у него, замтилъ ему на это: «Невозможно, однако, согласиться безусловно съ этимъ». «Нтъ», говоритъ г. Вальтеръ Гей, «соглашайся безусловно!» «Не могу», говоритъ драгоманъ австрійскій. «Ну такъ пошелъ вонъ изъ моего дома! Разв за тмъ я тебя приглашаю въ домъ мой, чтобы ты противорчилъ мн и безпокоилъ меня этимъ! Вонъ! Кавасы! выбросьте этого дурака за ворота!»

Австрійскій консулъ писалъ, писалъ по этому длу множество нотъ и донесеній самому Вальтеру Гею и въ Вну; а лорду Бульверу, который самъ капризенъ былъ, нравились, видно, капризы г. Гея, и ничего ему не сдлали.

Вотъ какъ разъ около того времени, какъ г. Вальтеръ Гей принялъ въ свои руки греческое консульство, Петраки-бей поссорился съ отцомъ за церковный вопросъ и сталъ хлопотать въ Порт, чтобъ отца моего въ тюрьму посадили. Пока самъ паша былъ тутъ, дло не подвигалось, потому что паша былъ человкъ опытный и осторожный. Г. Вальтеръ Гей между тмъ далъ моему отцу комнату у себя въ консульств и говорилъ ему:

— Здсь тебя никто не возьметъ, берегись только на улицу днемъ выходить. Самъ знаешь, что твой греческій паспортъ неправильный и турки его знать не хотятъ. Да и правы турки, потому что министры ваши эллинскіе за двадцать франковъ взятки сатану самого гражданиномъ признаютъ. Хорошо королевство! Это все Каннингъ нашъ безпутный и сумасшедшій лордъ Байронъ, котораго надобно было бы на цпь посадить, надлали! А я ужъ усталъ отъ ссоръ и больше ни съ кмъ никогда вздорить не буду! И ты на меня и на помощь мою не надйся, издыхай здсь въ комнат, какъ знаешь самъ, пока твой консулъ вернется. Тамъ ужъ они съ пашой хоть въ клочки изорви другъ друга, такъ мн ужъ все равно. Я старъ и боленъ и умирать скоро надо мн; какое мн до васъ всхъ дло!

Такъ говорилъ отцу г. Вальтеръ Гей, и отецъ около мсяца не выходилъ изъ англійскаго вице-консульства.

Наконецъ сталъ тосковать и началъ выходить по вечерамъ.

— Берегись! — говорилъ ему Вальтеръ Гей; — не буду я заступаться.

Замтилъ Петраки-бей, что отецъ ходитъ къ роднымъ и друзьямъ иногда темнымъ вечеромъ. Поставили турки въ угоду Петраки человкъ пять-шесть заптіе изъ самыхъ лихихъ арнаутовъ поблизости англійскаго вице-консульства. Только что сло солнце, вышелъ отецъ тихонько и идетъ около стнки. «Айда!» и схватили его арнауты и повлекли въ конакъ. Однако отецъ усплъ закричать кавассу англійскому:

«Османъ! море! Османъ! схватили меня!» Османъ услыхалъ, мигомъ къ консулу. А Вальтеръ Гей въ халат и туфляхъ… Ни шляпы не надо, ни сапогъ… въ туфляхъ, въ халат, съ толстою палкой въ рук; кавассъ за нимъ едва поспваетъ. Ужъ они на площади, на базар, при всемъ народ, одного заптіе — разъ! другого — два! у третьяго ружье со штыкомъ изъ рукъ вонъ. Т не знаютъ, что длать! Какъ на консула руку поднять. «Консулъ!» одно слово. Опустили бдные турки голову, а Вальтеръ Гей взялъ отца подъ руку и кричитъ:

— А, варвары! годдемъ! варвары!.. Нтъ, врете, я хуже васъ варваръ! Я, варваръ, я!.. — И увелъ отца домой. А на другой день пошелъ въ конакъ, засталъ тамъ только того чиновника, который вмсто паши векилемъ 19 былъ потому, что паша ухалъ въ Галацъ по длу, и говоритъ ему:

— А, это ты, ты… посягаешь на чужихъ подданныхъ… Васъ просвщать хотятъ, а вы анархію варварскую сами заводите. Такъ вотъ я вамъ еще хуже анархіи заведу…

— Pardon, мусье консулосъ, pardon! — говоритъ ему несчастный векиль: — Кофе, эффенди мой, чубукъ одинъ, садитесь, садитесь, господинъ консулъ.

— Не сяду! не сяду! Сяду я дома и лорду Бульверу самому напишу сейчасъ, какъ ты, именно ты меня оскорбилъ и что я даже здсь больше служить не могу.

— Сядьте, успокойтесь, господинъ консулъ. Англія — великая держава.

— Нтъ, не великая, когда даже ты можешь ее оскорбить.

— Сядьте, умоляю васъ. Бре 20 , кофе! бре, чубукъ… Нтъ! Чего же вы желаете? все будетъ по-вашему.

— Сяду я, — говоритъ г. Вальтеръ Гей, — съ тмъ, чтобы писарь сейчасъ написалъ тескере на проздъ Полихроніадесу на родину.

— Какъ турецкому подданому, эффенди мой, извольте…

— Нтъ, — говоритъ Вальтеръ Гей.

— Аманъ! аманъ! Что же съ моею головой будетъ, господинъ консулъ! Что съ нею будетъ, если я пропишу на паспорт его эллинскимъ подданнымъ, когда мое государство его таковымъ не признаетъ, и вы сами знаете, что онъ райя.

— Да, райя; а ты не пиши и не юнанъ тебааси, и не Османли тебааси, а просто эпирскій уроженецъ и торговецъ города Тульчи.

— Извольте, извольте, но что скажутъ его противники? Что закричитъ Петраки-бей посл этого? Эффенди мой, эти люди очень сильны у насъ! очень сильны!

— Такъ это у васъ девлетъ? Такъ это у васъ держава, чтобы носильщика, хамала, Стояновича этого, чтобы болгарскаго мужика Петраки-бея, предателя и вора, трепетать!.. Прочь чубуки! Прочь кофе!

— Пишемъ, пишемъ, какъ вы говорите, эффенди мой! Дружба — великое дло!

— Великое! великое! — говоритъ Вальтеръ Гей.

И кончилъ онъ такъ дло и отправилъ отца на родину, а Петраки-бею отъ себя веллъ сказать, чтобъ онъ ему на улиц не встрчался бы долго, долго, потому что онъ человкъ больной и легко раздражается.

Передъ отъздомъ своимъ отецъ, однако, чтобы сердце его было въ Загорахъ покойне, упросилъ г. Діамантидиса (того двоюроднаго брата моей матери, который изъ Аинъ пріхалъ и въ Тульч мельницу собирался строить) остаться за него поручителемъ передъ турецкимъ начальствомъ по длу Стояновича. Не хотлось ему также при этомъ и турокъ оскорблять такимъ видомъ, что онъ ихъ знать не хочетъ и не боится и всю надежду возлагаетъ лишь на г. Вальтера Гея.

Векиль самъ ему много жаловался на англійскаго консула и спрашивалъ:

— Безумный онъ человкъ должно быть и очень грубый? Политики никакой не знаетъ, кажется?

Отецъ смясь сознавался намъ, что онъ векилю польстилъ и о своемъ спасител отозвался безъ особыхъ похвалъ:

— Больной человкъ, — сказалъ онъ и благодарилъ векиля.

Затрудненіе процесса нашего состояло въ томъ, что признать отецъ этого долга небывалаго не могъ. А тиджаретъ два раза уже возобновлялъ дло это и оба раза находилъ средства ршать его въ пользу Петраки-бея Стояновича. Въ Константинопол Стояновичъ тоже былъ силенъ, а греческое посольство слабо. Проценты между тмъ все росли и росли въ счетахъ Петраки, и мы могли, наконецъ, если дло протянется еще долго и все-таки ршится не въ нашу пользу, потерять почти все наше состояніе. Были минуты, въ которыя отецъ готовъ былъ уже и на соглашеніе; но двоюродный братъ моей матери Діамантидисъ отговорилъ его. Прошли слухи, что въ Тульч откроютъ скоро русское консульство. «Тогда, совтовалъ ему дядя Діамантидисъ, постарайся перевести какимъ-либо изворотомъ весь этотъ процессъ на имя кого-нибудь изъ русскихъ подданныхъ на Дуна или самъ създи въ Кишиневъ и возьми себ тамъ русскій паспортъ. Русскіе защитить сумютъ. А Вальтеръ Гей хорошъ, когда бить надо, на тяжбы же, самъ ты знаешь, какъ онъ безтолковъ и неспособенъ».