Чтение онлайн

Это было такъ неожиданно и забавно, что не только мы съ Гайдушей смялись отъ всего сердца, но и отецъ долго безъ улыбки не могъ этого вспомнить.

Возвратившись въ пріемную, отецъ разсказалъ Сабри-бею о выходк столтняго дервиша и дивился его здоровью и легкости его движеній. Но Сабри отозвался о старик очень дурно.

— Нехорошій человкъ, — сказалъ онъ. — Злой человкъ. Теперь онъ не можетъ ничего сдлать; но знаете ли вы, какой онъ былъ прежде фанатакъ и злодй? Я знаю о немъ много худого. Ему точно, что боле ста лтъ; отецъ мой и многіе другіе турки издавна помнятъ его почти такимъ же, каковъ онъ теперь на видъ. Но поведеніе его было иное. Когда въ двадцать первомъ году была война съ эллиннами, онъ, знаете ли вы, что длалъ? Онъ пилъ кровь убитыхъ грековъ и выкалывалъ плннымъ христіанамъ глаза. Ужасъ! Я, эффенди мой, къ такимъ свирпымъ людямъ питаю отвращеніе, какой бы вры и націи они ни были. Это ужасно, эффенди мой, мы въ домъ отца моего никогда его не принимаемъ, и потому онъ меня такъ бранитъ, какъ вы слышали.

— Времена такія были тогда жестокія, эффенди мой, — сказалъ вздохнувъ отецъ. — Будемъ надяться, что подобныя сцены не повторятся больше никогда.

Сабри-бей замтилъ еще, что иные турки все прощаютъ ходжи-Сулейману и считаютъ его какъ бы святымъ; «но я, сказалъ онъ, презираю подобныя заблужденія!»

Потомъ онъ простился съ нами и сказалъ отцу:

— Я, эффенди мой, слуга вашъ во всякомъ дл; если вамъ и вашему сыну нужно что-нибудь у паши, господина нашего, обратитесь ко мн, и я всегда буду готовъ, хоть сила моя и званіе еще невелики.

Отецъ съ тысячами благодареній и благословеній проводилъ его внизъ съ лстницы, не безъ труда однако; бей часто останавливался, умоляя отца не утруждаться для него и не длать ему столько незаслуженной чести; отецъ отвчалъ ему всякій разъ: «это долгъ мой». А бей: «благодарю васъ». И черезъ три или четыре ступени они повторяли опять то же самое.

Я глядя на нихъ думалъ: «Вотъ вжливость! Вотъ примры, которые подаютъ намъ… И кто же? турки». И дивился. Скоро я узналъ и другія подробности о Сабри-бе.

Рауфъ-паша, который въ то время управлялъ Эпиромъ, былъ человкъ не злой, не жестокій, не фанатикъ, но зато и неспособный, слабый человкъ. Самая наружность его, ничуть не видная и ничмъ не замчательная, соотвтствовала его ничтожеству. Въ молодости онъ былъ военнымъ и имлъ дв раны отъ русскихъ пуль въ рук. Но и на войн распорядительностью онъ не славился. Онъ старался не притснять народъ, сколько могъ, по крайней мр, явно не оскорблялъ никого; охотно готовъ былъ защитить иногда христіанъ отъ нападокъ и обидъ, которыя въ нкоторыхъ случаяхъ желали бы имъ длать янинскіе турки; но тяжебными, даже административными длами занимался слишкомъ неспшно и неохотно. Любимымъ занятіемъ его была турецкая археологія. По смерти его осталась любопытная книга о турецкихъ старинныхъ одеждахъ, съ очень хорошими раскрашенными картинами, которыя онъ заказывалъ въ Париж. Книга эта была издана на двухъ языкахъ, на французскомъ и турецкомъ.

Это занятіе было его отрадой въ старости и недугахъ; ибо бдный старикъ часто боллъ. Всмъ тмъ людямъ, которыхъ онъ хоть немного любилъ или уважалъ, онъ показывалъ картины, рисованныя акварелью по его заказу въ Константинопол, и объяснялъ подробно, какъ измнялись моды со временъ Османа Гази до султана Махмуда; объяснялъ, что съ теченіемъ времени для каждаго званія, чина и занятія опредлилась особая одежда вмст съ особыми правами; что ни великій визирь, ни рейсъ-эффенди 31 чалмы не носили, а имли высокія коническія шапки, подобныя шапкамъ дервишей — Мевлеви; разсказывалъ, какъ самые фасоны чалмы у султановъ мнялись съ теченіемъ времени, и почему онъ находитъ, что красиве всхъ была чалма султана Селима III, который и самъ былъ первйшій красавецъ…

Въ длахъ же имъ самимъ правилъ диванъ-эффендиси 32 Ибрагимъ-бей, его зять.

Гайдуша, которая знала все на свт, разсказывала намъ о томъ, какъ женился Ибрагимъ-бей на дочери Рауфъ-паши. Она была въ большой дружб съ арабкой, служанкой Ибрагима, и отъ нея узнавала все, что ей было угодно.

Рауфъ въ то время, когда въ первый разъ встртилъ Ибрагима, не былъ еще пашою, но занималъ уже значительную и выгодную должность. Онъ пріхалъ на короткое время въ Стамбулъ. Тамъ, однажды, пришелъ къ нему по длу отца своего молодой мальчикъ турокъ, софта 33 . Ему было всего пятнадцать лтъ. Рауфъ-эффенди въ эту минуту былъ голоденъ, и домъ его былъ далеко отъ той канцеляріи, въ которой онъ сидлъ. Онъ обратился къ другимъ туркамъ, сидвшимъ съ нимъ, и сказалъ: «Знаете ли, что я бы дорого далъ теперь за простую головку свжаго луку и за кусокъ хлба!»

Не усплъ онъ произнести эти слова, какъ маленькій и умный софта Ибрагимъ досталъ изъ кармана своего головку луку и большой кусокъ хлба, завернутый въ чистую бумагу; вынулъ ножикъ, разрзалъ лукъ, положилъ его на хлбъ и съ низкимъ поклономъ поднесъ его Рауфъ-эффенди. Рауфъ-эффенди воскликнулъ: «Вотъ умъ!» приласкалъ Ибрагима, далъ ему денегъ, устроилъ очень скоро дло его отца и взялъ его потомъ къ себ. Отецъ Ибрагима былъ бденъ, дтей имлъ много и сказалъ Рауфу: «Господинъ мой! У меня есть другія дти. Ибрагимъ больше не принадлежитъ мн. Онъ твой. Хочешь имть его сыномъ, воля твоя; хочешь имть его рабомъ послднимъ, и на то твоя воля».

Рауфъ-эффенди скоро сталъ пашою. Мальчикъ подавалъ ему долго чубуки и наргиле и вмст съ тмъ переписывалъ ему разныя бумаги и письма, прилежно читалъ и учился, исполнялъ всякія порученія. Рауфъ-паша, хотя и держалъ его боле какъ сына, чмъ какъ слугу, но Ибрагимъ самъ старался служить ему, и когда Рауфъ возвращался усталый домой, Ибрагимъ не позволялъ черному рабу снимать съ него сапоги. «Ты не умешь!» говорилъ онъ, бросался на колни самъ передъ Рауфомъ и снималъ съ покровителя своего сапоги такъ ловко, такъ нжно дергалъ чулки за носокъ, чтобъ они отстали отъ разгоряченныхъ и усталыхъ подошвъ, такъ хорошо надвалъ туфли, что Рауфъ-паша говорилъ за глаза про него съ наслажденіемъ: «Не видалъ я еще человка, который бы такъ сладко снималъ сапоги, какъ этотъ маленькій Ибрагимъ!»

И наргиле, раскуренный милымъ Ибрагимомъ, и чубукъ, набитый имъ, и кофе, поданный иногда имъ съ умильнымъ взглядомъ и поклономъ, казались для Рауфа-паши слаще, чмъ наргиле и чубукъ и кофе, поданные другимъ кмъ-нибудь, и бумага, написанная Ибрагимомъ, была всегда для Рауфа умне и красиве, чмъ бумага, написанная другимъ писаремъ.

Между тмъ у Рауфа-паши росла единственная дочь. Она была немного моложе Ибрагима. Ростомъ она была высока и стройна; имла большіе и красивые глаза, но лицо ея было немножко рябовато. Скоро она уже перешла за т года, въ которые вообще и христіанки и мусульманскія двушки выходятъ замужъ; ей было уже около двадцати лтъ. Рауфъ-паша былъ богатъ, дочь была единственная, онъ прочилъ ее за Ибрагима и не торопился сватать ее.

Однажды паша призвалъ дочь и сказалъ ей: «Пора тебя замужъ отдать». Потомъ онъ повелъ ее въ одну комнату, изъ которой было окошко въ другое жилье, закрытое занавской. Онъ поднялъ занавску и сказалъ: «Смотри, вотъ теб мужъ». Въ той комнат, на диван, сидлъ Ибрагимъ и читалъ книгу. Ему тогда было двадцать два года. Онъ былъ очень блъ, черноокъ и чернобровъ, но слишкомъ блденъ и худъ. Дочь паши, живя съ нимъ въ одномъ дом, хотя и на разныхъ половинахъ, конечно, не разъ видала его и прежде. Турчанки все видятъ и знаютъ все то, что имъ нужно или хочется знать. Она отвернулась съ досадой и сказала: «заифъ-деръ» (слишкомъ слабъ, нженъ или худъ). Паша возразилъ ей на это: «Онъ еще почти дитя. Съ годами пополнетъ. Ты богата и отецъ твой паша; если я отдамъ тебя за сына паши или бея богатаго, что будетъ? Богъ одинъ знаетъ. Можетъ быть онъ уважать тебя не станетъ и всякое зло ты отъ него увидишь. Я старъ и умру: кто защититъ тебя? Ибрагима же мы нашего знаемъ, и онъ будетъ вчныя молитвы Богу возсылать за счастье, которое Онъ въ теб ему послалъ!»

Дочь согласилась тогда, и такимъ образомъ Ибрагимъ сталъ зятемъ паши, сталъ беемъ. Предсказанія отца сбылись. Ибрагимъ очень пополнлъ, и такъ какъ ростомъ онъ былъ всегда высокъ, то самолюбивой жен теперь на наружность его жаловаться нельзя. Она смло можетъ любоваться имъ изъ-за ршетокъ своего окна, когда онъ детъ верхомъ по улиц, окруженный пшими слугами; и я любовался на него; вскор посл прізда нашего въ Янину я встртилъ его на Крпостномъ мосту. Лошадь подъ нимъ была сытая и прекрасная, самъ онъ былъ дороденъ и красивъ, бурнусъ на немъ былъ хорошій, изъ тонкаго сукна, съ башлыкомъ и кистями. Лошадь слегка играла подъ нимъ, медленно и гордо выступая. Я позавидовалъ.