Чтение онлайн

Господи, помилуй насъ! Силъ никакихъ не было терпть, наконецъ! У отца голова на грудь падала, но докторъ все говорилъ ему: «А, скажи? А, скажи?..» А сказать не давалъ.

Било десять на большихъ часахъ; отецъ всталъ съ дивана и сказалъ:

— Время позднее, докторъ, не снять ли уже намъ съ тебя бремя бесды нашей?

Нтъ, — говоритъ, — я не усталъ и радъ тебя видть.

Било одиннадцать. Тоже. Било двнадцать, полночь…

— Ты уже спишь, я вижу, — сказалъ наконецъ Коэвино отцу.

— Сплю, другъ мой, прости мн, сплю, — отвчалъ отецъ не поднимая уже и головы, бдный!

Коэвино огорчился, и я съ досадой замтилъ, что у него какъ бы презрніе выразилось на лиц: посмотрлъ на отца съ пренебреженіемъ въ лорнетъ, замолчалъ и позвалъ Гайдушу, чтобъ она намъ стелила.

— Я давно постелила, — отвчала Гайдуша. — Я сама деревенская и знаю, что деревенскіе люди привыкли рано спать. Это мы только съ вами, господинъ докторъ, привыкли такъ поздно бесдовать.

И усмхнулась хромушка и прыгнула какъ заяцъ въ сторону.

Опять оскорбленіе! Этотъ изступленный и на отца, котораго самъ же до полусмерти измучилъ, смотритъ съ презрніемъ въ стекло свое франкское, папистанъ такой, еретикъ ничтожный! И на меня стекло это оскорбительно наводитъ. И, наконецъ, эта хромая ламія, эта колдунья, сметъ про насъ, загорцевъ, говорить, что мы деревенскіе люди.

Нтъ, я скажу отцу: «Отецъ! ты меня родилъ, ты и похорони меня, отецъ, золотой ты мой, а я жить здсь не буду».

Когда мы остались одни, я снялъ съ отца сапоги и помогъ ему раздться, и онъ все время принималъ услуги мои молча и съ закрытыми глазами. Раздлся онъ и упалъ на постель не помолившись даже по обычаю, а только усплъ сказать:

— Помилуй насъ, Боже, помилуй насъ!

Я тоже легъ, помолчалъ и говорю:

— Отецъ!

А онъ спрашиваетъ:

— Что?

Я говорю:

— Отецъ, ты меня родилъ, ты и похорони меня, а я здсь жить не могу.

Отецъ ни слова даже и не отвтилъ; онъ уже глубокимъ сномъ спалъ.

А я, какъ отдохнулъ посл завтрака, то не могъ такъ скоро заснуть и довольно долго тосковалъ и вздыхалъ на постели, размышляя о томъ, какъ тяжела въ самомъ дл чужбина. Теперь еще и отецъ мой золотой со мною, естъ кому защитить и отъ турецкой власти, отъ паши, и отъ Коэвино, и отъ Гайдуши. А когда одинъ останусь… Бдная голубка мать моя что-то думаетъ теперъ? И бабушка моя дорогая? И Константинъ? И Несториди? И служанка наша добрая?

И вся молитва моя была, чтобы г. Благовъ, русскій консулъ, возвратился поскоре и чтобы мн жить у него подъ снью двуглаваго орла всероссійскаго. Онъ хоть и пошутилъ надо мною, но совсмъ иначе. А этотъ во весь вечеръ даже и вниманія не обратилъ на меня.

Кром комплимента о турецкомъ саван ничего не нашелъ сказать!

Нтъ, онъ даже очень глупъ посл этого, я вижу.

Съ этими мыслями я заснулъ наконецъ и на другое утро проснулся довольно поздно опять отъ шума и хохота! Коэвино хохоталъ и кричалъ уже въ самой нашей комнат.

Я открылъ глаза и съ изумленіемъ увидалъ, что онъ самъ точно въ такомъ же турецкомъ саван, какъ и я, т.-е. въ ситцевомъ халат, въ длинной шуб (джюбе) съ широкими рукавами, въ феск, шалью подпоясанъ по нижнему халату, куритъ чубукъ, отца кофеемъ угощаетъ, хохочетъ и говоритъ ему:

— Теперь къ теб съ визитами многіе прідутъ! Архонты! Попы!.. Принимай ихъ пока у себя въ гостиной, а мн для туалета моего нужно еще по крайней мр два часа… Я раньше и къ больнымъ никогда не выхожу. Что я носильщикъ что ли? Архонтъ я янинскій, чтобъ я сталъ рано выходить изъ дома! А? скажи мн? А! Правъ я? А!

На меня онъ опять взглянулъ небрежно въ лорнетъ, даже и съ добрымъ утромъ не привтствовалъ меня и ушелъ на другую половину дома. А мы съ отцомъ остались, наконецъ, одни. Дождался я этой минуты!

— Что, Одиссей, — спросилъ отецъ ласково, — здоровъ ли ты?

Я сказалъ, что здоровъ, но нарочно придалъ себ опятъ печальный видъ.

— Однако, ты не веселъ, вижу? — спросилъ опять отецъ, — мордочку свою внизъ повсилъ?.. Что такъ?

— Отецъ! — сказалъ я тогда съ чувствомъ, складывая предъ нимъ руки, — прошу тебя, не оставляй меня въ этомъ дом!..

Отецъ молчалъ задумчиво.

А я воодушевился и передалъ ему, что Гайдуша назвала насъ съ нимъ деревенскими людьми, на что онъ отъ усталости не обратилъ вроятно вниманія. Сказалъ и о саван турецкомъ, и о страх, который наводятъ на меня Коэвино вспыльчивостью своей, а Гайдуша своею зминою злобой…

— Это вдьма хромая, вдьма, а не женщина! — говорилъ я — Отдай меня въ русское консульство. Прошу я тебя и умоляю!

Отецъ долго молчалъ еще и слушалъ меня и, наконецъ, сказалъ:

— Оно и правда, что мытарства наши еще не кончились, видно. Однако съ надеждой на Бога подождемъ еще немного. Гайдуша — вдьма; это ты хорошо сказалъ. Ей, я думаю, и убить въ гнв человка нетрудно. Ничего, однако, подождемъ еще.

Мн этотъ отвтъ отца показался жестокимъ, и я подумалъ про себя:

«Подождемъ, подождемъ!..» Вотъ и отецъ иногда ко мн не сострадателенъ. О саван турецкомъ вотъ ни слова не упомянулъ. Отчего бы ему не сказать прежде всего: — Сынъ мой Одиссей! Я сошью теб скоро, какъ можно скоре, модный сюртучокъ `a la franca, чтобы не смялись люди надъ твоимъ турецкимъ халатикомъ. Подождемъ! Да, а каково жить такъ, объ этомъ отецъ не спроситъ? Каково жить мн такъ. И въ турецкомъ плать ходить, и оскорбленія терпть отъ чужихъ людей ежечасно. Сельскіе люди: — спите рано! Говорить не умете! Ну, чужбина! Истину говоритъ псенка наша народная про злую чужбину:

Мы прожили у доктора Коэвино въ дом около трехъ недль. Я за это время думалъ иногда, что умъ потеряю. У доктора всякій день что-нибудь новое; то ссоры опять съ Гайдушей, то миръ; то крикъ и разсказы за полночь. Мы ходили съ отцомъ по городу, смотрли, принимали визиты, отдавали ихъ. Сколько я новыхъ людей за это время увидалъ! Сколько памятниковъ старины! Сколько новыхъ рчей услыхалъ! Какъ же на всхъ этихъ людей и на вс эти новые для меня предметы смотрлъ, открывъ широко глаза, и какъ я многому дивился! Всхъ чувствъ моихъ я и передать теб не могу!

Мы ходили съ отцомъ въ старую крпость, которая такъ романтически высится на неприступныхъ скалахъ надъ озеромъ.

Мы видли высокую деревянную башню надъ крпостными воротами; съ нея въ послдній разъ съ горестью смотрлъ Али-паша эпирскій на пораженіе своихъ дружинъ султанскими воисками. Видли его гробницу, подобную бесдк изъ узорнаго желза… Подъ этимъ узорнымъ, уже ржавымъ, навсомъ лежитъ его безглавое тло. Голова его, многодумная, голова рождающая, женская 27 , какъ у насъ говорятъ, была отправлена въ Стамбулъ. Везд до сихъ поръ по всему Эпиру видны слды его мысли, и слышно его имя.