Одиссей Полихроніадесъ
Шрифт:
Прежде всхъ другихъ знакомцевъ постилъ отца моего его давнишній пріятель и сверстникъ, загорецъ Чувалиди, который былъ тогда уже предсдателемъ янинскаго торговаго суда. Про него мн еще дорогой, подъзжая къ городу, отецъ сказалъ, что онъ далеко превзойдетъ въ хитрости и даже въ мошенничеств самого тульчинскаго болгарина Петраки Стояновича. Я не помню, писалъ ли я теб тогда о немъ подробно? я не держу черновыхъ тетрадей, когда пишу къ теб, мой другъ. Если я повторяюсь, прости мн. Чувалиди былъ бденъ и вдругъ сдлался богатъ; онъ былъ сначала скромнымъ учителемъ, потомъ сталъ на время неважнымъ купцомъ; потомъ онъ скрылся изъ Эпира и вотъ вернулся теперь, въ тріумф, предсдателемъ торговаго суда, вернулся чиновникомъ Порты, — такимъ чиновникомъ, который можетъ бороться съ консулами и съ которымъ самимъ пашамъ нердко надо считаться! Все это чудо совершилось вотъ какъ. Одинъ соотчичъ Чувалиди, загорскій односелецъ его и добрый патріотъ, доврилъ ему отвезти на родину 400 лиръ золотыхъ для нашихъ общественныхъ нуждъ. Чувалиди халъ подъ вечеръ горами. Съ нимъ были слуги и турецкій жандармъ.
— Мн дурно что-то, молодцы! — сказалъ онъ имъ, вдругъ останавливая мула. — Позжайте вы впередъ тихо; я слзу и помочу здсь у ручья голову мою водой. — Люди удалились. Не прошло и десяти минутъ, какъ Чувалиди внезапно выбжалъ изъ-за скалы, разстерзанный, безъ фески, съ ужаснымъ выраженіемъ въ лиц и голос, сталъ звать людей и кричать: «Стрляйте, ловите! Разбойники!.. Сюда! сюда!..» Когда люди подъхали, Чувалиди сказалъ имъ, что уже поздно, что разбойниковъ было всего двое и что они скрылись въ скалахъ неизвстно въ какую сторону. Онъ подробно описывалъ ихъ примты и объявилъ, что его ограбили… «Не своихъ денегъ мн жалко! — прибавилъ онъ почти со слезами: — мн жалко тхъ 400 лиръ, которыя я везъ для общественныхъ нуждъ!»
Ты скажешь: это невроятное безстыдство; ты можетъ быть не повришь этой молв; однако такъ вс говорятъ объ этомъ дл у насъ и вс знаютъ, что Чувалиди скоро посл этого сталъ торговать и богатть; потомъ прожилъ нсколько времени въ Константинопол, поступилъ тамъ на царскую службу и возвратился на родину, какъ я сказалъ, въ тріумф и почет, важнымъ чиновникомъ.
Какъ бы то ни было, но отца моего Чувалиди любилъ: — они еще съ дтства были дружны, и на второй же день нашего прізда я увидалъ, что въ пріемную доктора вошелъ какой-то чисто и хорошо одтый человкъ, полный, средняго роста и пріятной наружности; вошелъ и, простирая объятія отцу моему, воскликнулъ: «Йоргаки! Это ты, мой бдный Йоргаки!» Отецъ дружески обнялъ его и казалось чрезвычайно былъ обрадованъ этимъ посщеніемъ.
Долго сидлъ онъ у отца моего, долго они бесдовали, и когда Чувалиди, наконецъ, ушелъ, отецъ мой провожалъ его до самой улицы, благодаря и еще разъ обнимая его. Держалъ себя Чувалиди, надо сказать, съ большимъ достоинствомъ, говорилъ очень хорошо, и самъ докторъ, который былъ такъ скупъ на похвалы грекамъ, сказалъ про него: «Очень умный человкъ! очень умный человкъ! Мало чести, но много ума, много начитанности и даже скажу остроумія… И даже скажу остроумія!» Впослдствіи, какъ ты увидишь, Чувалиди сталъ почти благодтелемъ нашей семьи. Онъ поддержалъ насъ въ такія тяжелыя минуты, въ которыя мы и отъ самыхъ благородныхъ людей не имли ни помощи, ни даже добраго совта!
Вспоминая теперь обо всхъ этихъ людяхъ и о моей первой встрч и съ ними и съ жизнью вообще, вспоминая о томъ, что у каждаго изъ этихъ людей былъ хоть какой-нибудь лучъ свта среди мрака ихъ пороковъ и грховъ, что каждый изъ нихъ хоть чмъ-нибудь, хоть для кого-нибудь, былъ иногда добръ или полезенъ, я повторяю всегда притчу о древнемъ мудрец и о мертвой собак, которая лежала на пути и на которую съ отвращеніемъ плевали люди, проходя мимо.
«Не плюйте на нее и не ругайтесь надъ ея трупомъ, сказалъ людямъ мудрецъ. Врьте, боги такъ устроили міръ, что и у мертвой собаки этой можетъ быть нчто хорошее и даже лучшее, чмъ у насъ!» Сказавъ это, онъ посохомъ своимъ раскрылъ ей губу и воскликнулъ: «Скажите, у кого изъ васъ такіе ровные, прекрасные и блые зубы, какъ у этой издохшей собаки?»
Я видлъ еще многихъ людей въ эти дни.
Я видлъ и того богача Куско-бея, котораго, помнишь, такъ разбранилъ и осрамилъ нашъ отчаянный докторъ.
Куско-бей зналъ тоже отца давно. Онъ прислалъ сказать ему, что счелъ бы долгомъ побывать у него, если бъ отецъ жилъ не у врага его, доктора Коэвино, въ дом.
Мы посл этого сами пошли къ нему.
Куско-бею было тогда боле тридцати пяти лтъ; однако онъ былъ еще удивительно красивъ; въ бород его уже показалась сдина; но черты лица его до того нжны, тонки и правильны, глаза такъ выразительны, что я понимаю, почему его звали смолоду Адонисомъ Янины. Говорятъ, жена одного прежняго паши была безъ ума влюблена въ него. Она умла сочинять стихи и прислала къ нему старую еврейку съ маленькою бумажкой, на которой было написано по-турецки:
Я люблю одного свжаго грека больше самой жизни моей.
Когда фига созрла, какой садовникъ можетъ укрыть ее отъ людей?
Куско-бей и молодая турчанка видались не разъ у еврейки, которой домикъ былъ близко отъ сада паши; стали видаться и въ самомъ гарем. Наконецъ паша узналъ объ измн жены.
Пылая гнвомъ, онъ неожиданно вечеромъ возвратился домой; Куско-бей усплъ, однако, выбжать съ помощью служанки въ садъ, перелзъ черезъ стну на дворъ къ еврейк; но, соскакивая съ высокой стны, ушибъ себ ногу такъ сильно, что и до сихъ поръ замтно хромаетъ.
Я замтилъ, что его никто не хвалилъ; и самъ отецъ мой, который отзывался о людяхъ очень осторожно и злословить не любилъ, и тотъ сказалъ мн про него: «Развратный человкъ! Не христіанскаго поведенія человкъ!»
Не понравилось мн также вотъ что у Куско-бея: этотъ богачъ, этотъ первый архонть, который скупалъ столько имній у турокъ, этотъ Адонисъ, изъ-за котораго жены пашей подвергались опасностямъ, отъ скупости носилъ сюртукъ до того старый, что все сукно его на груди и отворотахъ блестло какъ стекло, а на рукава его было даже отвратительно взглянуть. Хотя я тогда и мало понималъ еще толку въ европейской одежд и, по правд сказать, всякій сюртукъ и пальто казались мн тогда одеждой благородства и просвщенія, но все же я былъ не настолько слпъ, чтобы не различать, что опрятно и что грязно и гадко для богатаго человка!
Однако и у него впослдствіи мн удалось открыть т белые зубы, на которые указалъ своимъ посохомъ древній мудрецъ!
Гораздо больше Куско-бея и вообще больше всхъ янинскихъ архонтовъ понравился мн старикъ Бакыръ-Алмазъ-Бичо.
Разсужденія его о политик мн показались очень тонки и глубоки. Наружность его была почтенная, истинно архонтская, патріархальная. Ростомъ и видомъ, всмъ онъ былъ молодецъ и настоящій эффенди. Худой, сухой, бороды не носилъ, а только большіе усы, сдые, капитанскіе. Носилъ низамскій однобортный черный сюртукъ, чистый, новый всегда и, конечно, феску, какъ подданный султана. Входилъ въ комнату тихо, уходилъ важно, говорилъ не спша; по улиц халъ верхомъ тоже какъ слдуетъ архонту пожилому, шагомъ, на смирномъ и статномъ бломъ кон и съ двумя слугами. Одинъ изъ нихъ несъ за нимъ везд его собственный чубукъ и особый табакъ перваго сорта.
Онъ (мн такъ показалось съ перваго раза) очень хорошо говорилъ о восточномъ вопрос.
— Восточный вопросъ, — говорилъ онъ отцу, — подобенъ котлу. Котелъ стоитъ и варится!
Мн это понравилось, но несносный докторъ Коэвино (я было сталъ соглашаться съ нимъ насчетъ развратнаго и скупого Куско-бея, у котораго уже непомрно блестлъ сюртукъ) не могъ и въ этомъ случа не раздражить меня и не оскорбить моихъ чувствъ. Онъ возвратился въ ту минуту, когда Бакыръ-Алмазъ уходилъ отъ насъ. Они поздоровались между собою и потомъ, пока почтенный архонтъ халъ медленно верхомъ черезъ площадь, докторъ долго смотрлъ на него въ лорнетъ и, засмявшись громко, вдругъ воскликнулъ:
— О, дубина! О, добрая христіанская душа! О, истуканъ деревянный, разсуждающій о котл восточнаго вопроса! Какъ глупы и безсмысленны вс наши эти греки, вс эти попытки укидидовъ и Солоновъ, и самихъ чертей, когда они говорятъ о политик! Ты замть… Нтъ, я теб говорю, ты замть, какую лукавую рожу длаетъ этотъ Бичо, и глазъ одинъ… о, Маккіавель! и глазъ одинъ прищуритъ, и палецъ къ виску указательный приложитъ, когда говоритъ о восточномъ вопрос… Ха, ха, ха! «Мы дипломаты, значитъ насъ не обманетъ никто!..» О, дубина! О, Валаамова ослица, одаренная словомъ! Замтилъ ты, какъ они разсуждаютъ? Заболлъ французскій консулъ лихорадкой. «А! Интрига! Пропаганда! Восточный вопросъ!» Выздоровлъ русскій консулъ отъ простуды. «А! демонстрація! Восточный вопросъ!» Пріхалъ австрійскій консулъ, ухалъ англійскій. «Ба! Мы знаемъ мысли этого движенія; отъ насъ, грековъ, ничто не утаится. Мы эллины! Мы соль земли!» О, дурацкія головы! О, архонтскія головы!