Чтение онлайн

— Перестань, докторъ, — сказалъ ему на это отецъ. — Вдь и ты архонтъ янинскій. Вс люди съ всомъ и положеніемъ въ город зовутся по-эллински архонтами.

— Я? я? Архонтъ? Никогда! я могу быть бей, могу быть аристократъ, могу быть, наконецъ, ученый. Но архонтъ янинскій… о, нтъ!…

Съ этими словами докторъ обратился къ образу Божіей Матери и воскликнулъ, простирая къ нему руки, съ выраженіемъ невыразимаго блаженства въ лиц:

— О, Панагія! будь ты свидтельницей, какъ я былъ радъ и какъ мн было лестно слышать, когда мой другъ Благовъ говорилъ мн, что въ Янин есть только два замчательные и занимательные человка, это — ходжи-Сулейманъ, дервишъ, и докторъ Коэвино.

— Да, да! — продолжалъ онъ потомъ, грозно наскакивая то на отца, то на меня, то на Гайдушу, которая стояла у дверей. — Да, да! Я вамъ говорю, ходжи-Сулейманъ и я. Да! Одинъ уровень — ходжи-Сулейманъ и я. Но только не съ Бакыръ-Алмазомъ и Куско-беемъ я сравню себя… Нтъ, нтъ! я вамъ говорю: нтъ, нтъ!

Наконецъ бдный отецъ уже и самъ закричалъ ему въ отвтъ:

— Хорошо! довольно! вримъ, дай отдохнуть!

И тогда только взволнованный докторъ замолчалъ и нсколько успокоился.

Что за несносный человкъ, думалъ я, все онъ судитъ не такъ, какъ другіе люди. Никого изъ своихъ соотечественниковъ не чтитъ, не уважаетъ, не хвалитъ. Не зависть ли это въ немъ кипитъ при вид ихъ богатства, ихъ вса въ Порт и митрополіи, при вид ихъ солидности? За что напалъ онъ теперь на г. Бичо, на человка столь почтеннаго? Что жъ, разв не правда, что восточный вопросъ похожъ на котелъ, который стоитъ и варится? Очень похожъ. И къ тому же Бичо человкъ семейный, какъ слдуетъ, жена, дочка, два сына; домъ хорошій; патріотъ, хозяинъ; не съ Гайдушей какой-нибудь открыто живетъ (вс это знаютъ и понимаютъ! И стыдъ, и грхъ, и безчестіе имени) Бичо-Бакыръ-Алмазъ живетъ съ женой законною, которая была одною изъ первыхъ красавицъ въ город когда-то; она женщина и добродтели непреклонной; ей одинъ турецкій ферикъ или муширъ 35 въ ея молодости предлагалъ двсти лиръ въ подарокъ, и она не взяла, отвергла ихъ и осталась врна своему мужу.

Имніе еще недавно новое они купили въ горахъ; говорятъ, вода тамъ превосходная ключевая и лсъ значительный.

Нтъ, Коэвино все блажитъ и хвастается. Я увренъ, что г. Благовъ уважаетъ Бакыръ-Алмаза больше, чмъ этого, можетъ быть и не злого, но все-таки безпутнаго Коэвино. Хороша честь съ юродивымъ дервишемъ быть на одной степени! Безумный Коэвино!

Въ дом у Бичо мн также очень понравилось. Такой обширный, хозяйскій домъ; дворъ внутренній устланъ большими плитами; цвты и кусты хорошіе на двор; весной и лтомъ, вроятно, они прекрасно цвтутъ. Покоевъ множество, ливаны просторные, старинные, кругомъ, ковры, зеркала большія, портреты европейскихъ государей. Супруга пожилая, почтенная, въ черномъ шелковомъ плать и въ платочк. Идетъ отъ дверей къ дивану долго, тихо, какъ прилично архонтис; точно такъ же какъ и мужъ, говоритъ не торопясь и съ достоинствомъ. И во всемъ она согласна съ мужемъ, во всемъ она ему вторитъ и поддерживаетъ его.

— Погода хороша; но скоро начнетъ портиться, — замтилъ мужъ. — Зима. «Зимой всегда погода портится», — подтвердитъ и она. Мужъ едва успетъ вымолвить: «Наполеонъ — прехитрйшая лисица!» а она уже спшитъ поддержать его и говоритъ съ негодованіемъ: «Ба! конечно, его двоедушіе всмъ извстно».

И я, внимая рчамъ этихъ почтенныхъ людей, радовался на ихъ счастье и думалъ про себя, сидя скромно въ сторон: «Не шумятъ и не говорятъ эти люди съ утра до ночи, какъ докторъ, но что ни скажутъ они, все правда. Правда что и погода къ зим всегда портится, это и я замчалъ не разъ, правда и то, что хитрость императора Наполеона всмъ извстна!»

Тогда, конечно, я не могъ предвидть, что Бакыръ-Алмазъ и жена его будутъ со временемъ мн тесть и теща, и что въ этомъ самомъ обширномъ дом, въ этой комнат, гд я теперь такъ почтительно молчалъ, сидя на краю стула, будетъ уже скоро, скоро — о! какъ быстро льется время! — будетъ здсь въ честь мн, именно мн, гремть музыка громкая, будутъ люди псни пть, прославляя меня, и вино пить, и сть, и веселиться, и дти будутъ ударять въ ладоши, прыгая съ криками по улиц при свт факеловъ вокругъ моей невсты.

И даже невста моя будущая подавала мн сама тогда варенье и кофе, и я смотрлъ на нее разсянно и думалъ: «дочка, однако, у нихъ не такъ-то хороша. Худа слишкомъ и очень блдная». Вотъ что я думалъ, принимая угощеніе изъ ея рукъ.

И точно, маленькая Клеопатра была собой непривлекательна, личико у ней было какъ будто больное, сердитое или испуганное. Ей было тогда тринадцать лтъ, и не пришло еще время скрываться, по эпирскому обычаю, отъ чужихъ мужчинъ до дня замужества.

Когда она внесла варенье, Бакыръ-Алмазъ сказалъ отцу моему:

— Это дочь моя, Клеопатра.

— Пусть она живетъ у васъ долго, — отвтилъ отецъ.

Потомъ Бакыръ-Алмазъ веллъ поставить подносъ и сказалъ:

— Она знаетъ сатирическіе стихи на ныншнее правительство короля Оттона. «О, доколь саранча чужестранная… Докол, о греки, баварецъ глухой 36 … Несчастной отчизны…» Садись, Клеопатра, и спой эту псню; почти нашихъ гостей.

Клеопатра молчала.

— Спой, Патра, когда отецъ желаетъ. Почти гостей, — подтвердила мать.

Но Клеопатра вышла тотчасъ же изъ комнаты, не говоря ни слова и съ недовольнымъ видомъ.

«Некрасивая и непослушная двочка», — подумалъ я тогда, и тмъ кончилось наше первое свиданіе. Съ того дня я ее почти до самой свадьбы моей не видалъ, ибо вскор посл этого ее уже перестали пускать въ пріемную при мужчинахъ.

Въ первое воскресенье, которое пришлось посл нашего прізда, мы съ отцомъ были въ митрополіи у обдни.

Стараго митрополита нашего я видлъ не въ первый разъ. Года полтора тому назадъ онъ объзжалъ Загорье: служилъ обдню въ нашемъ Франгадес. Я при немъ плъ и читалъ Апостола; онъ далъ мн цловать свою руку, хвалилъ мое усердіе и сказалъ мн: «Вотъ ты начинаешь жизнь свою службой при храм. Начало доброе; смотри, чтобы птицы злыя не расклевали эти благія смена. Не связывайся никогда съ безумными юношами твоего возраста! Турокъ и тотъ хорошо говоритъ: «Дели-базаръ — бокъ базаръ»; то-есть — общество безумныхъ есть рынокъ грязи».

Я поклонился ему въ ноги и еще разъ поцловалъ старческую дрожащую его десницу. Краткая встрча эта, эта торжественная епископская служба, которую я въ первый разъ видлъ въ нашей загорской церкви, милостивое вниманіе, которымъ отличилъ меня преосвященный Анимъ отъ другихъ моихъ сельскихъ сверстниковъ, все это оставило въ сердц моемъ глубокое впечатлніе, и я ужасно обрадовался, когда увидалъ, что преосвященный еще бодръ и крпокъ на служб. Онъ былъ росту огромнаго, и блая короткая борода очень шла къ его полному и очень красному, но предоброму и даже иногда немного застнчивому лицу.

Посл обдни мы зашли къ нему и застали у него нсколько янинскихъ старшинъ. Казалось, полное, примрное согласіе царствовало между архипастыремъ и мірскими богатыми представителями христіанской общины. Архонты (въ ихъ числ былъ и Бичо) почтительно цловали его руку, низко ему кланялись, подавали ему туфли, говорили безпрестанно «преосвященнйшій», «отче святый»; улыбались ему: онъ имъ тоже всмъ улыбался и, прикладывая руку къ сердцу, называлъ то одного, то другого съ большимъ, повидимому, чувствомъ «благословенный ты мой!» Я радовался.

Однако скоро разговоръ принялъ не совсмъ любезное направленіе, а одно слово преосвященнаго и мн показалось очень колкимъ. Одинъ изъ архонтовъ спросилъ его, доволенъ ли онъ послднимъ своимъ путешествіемъ по епархіи. Преосвященный вздохнулъ, подумалъ и переспросилъ его: «доволенъ ли я путешествіемъ по епархіи?» Еще разъ вздохнулъ и сказалъ наконецъ вотъ что:

— Всякое путешествіе, благословенный мой, поучительно чмъ-нибудь. Въ этотъ разъ я видлъ нчто, весьма полезное, видлъ людей, которые пасли овецъ и другихъ людей, которые за свиньями смотрли. Боже мой, — думалъ я, — какая благодать кроткихъ овечекъ пасти! Вс он вмст, вс согласны, куда одна, сердечная, бжитъ, бгутъ и другія. Пастырю доброму и радость. Совсмъ иное дло свинья. Пасти свиней это мука адская; съ утра выгнали ихъ вмст, а къ вечеру уже и собрать ихъ нельзя; он вс разбжались по рощ. Тогда что долженъ длать бдный пастухъ? Онъ раскалываетъ небольшую палочку, ловитъ одну свинью и ущемляетъ ей ухо. Услышавъ только визгъ этой свиньи, и вся остальная скотина сбгается въ ту сторону! Вотъ что я видлъ, и на многія мысли навело меня подобное зрлище, благословенный ты мой.