Чтение онлайн

– Сиди, сиди, не высовывайся, - приказал режиссер.
– Слышь, Лобанов, дай ты ей сигарету, чтобы она о ней не думала!

– Это очень дорогие сигареты. Арлекин, - предупредил оператор-постановщик, но пачку вынул и предложил Асклепии.

– Можно, я возьму несколько штук?
– спросила администраторша, после того, как вытащила четыре сигареты.

– Хорошо!
– закричал Арлекин.

– Что хорошего?
– криво усмехнулся Лобанов.

– Я заплачу, - приврал режиссер.
– Асклепия, возьми в рот все четыре сигареты.

– Зачем?
– опешила та.

– Такого еще не было. Это будет продвинутый кадр.

– Кхе, - снова скривило оператора.
– Почему я должен снабжать сигаретами группу, когда есть ассистент Тряпушкин?

– Тряпушкин! Пора! Поднимайся!!
– призвал Арлекин. – У тебя есть последний шанс. Бери бутылку и разбей ее о голову оператора Лобанова!... Догоняй его! Ты должен его догнать!... Только не бросай бутылку! Промахнешься – я тебя уволю.

Перепуганный Лобанов побежал от бухого ассистента, дернул дверь первого первого корабля и...

– Скотство!!!
– вскрикнул он.
– Кто запер дверь?!!

– Это ты, что ли, Лобанов?
– спросила Дарья, благо находилась внутри.

– Я! Я!! Открой немедленно!

– Зачем это?
– удивилась Дарья.
– Хочешь переодеться?

– Нет! За мной гонится ассистент Тряпушкин с бутылкой в руке! Если не откроешь, он убьет меня!!

– Я не поняла, это угроза?
– Дарья едко захихикала…

– Арлекин, я правильно все сделала?
– спросила Асклепия, во рту которой уже торчали четыре дорогие сигареты.

– Поджигай!
– сказал Арлекин.

– Секунду! – Кинув зонтик, Асклепия улетела за спичками.

– ... Не откроешь - он разобьет о мою голову бутылку из-под шампанского!
– ревел Лобанов.

– Ну и пусть бьет. Жалко что ли?
– отвечала довольно холодно Дарья.
– Я бы и покруче сделала. Зачем ты притащил сюда это дурацкое дерево?

Вооруженный ассистент режиссера тем временем стремительно сокращал расстояние, отделявшее его от головы Лобанова.

– Ну, ты и нашла время обсуждать мое дерево!
– вспотел оператор.
– Послушай, Дарья, хотя тебе и не понравилось дерево...

– А ты думал, оно мне могло как бы понравиться?
– злопыхательно усмехнулась художница. – Ну-ну!

– Так вот, хотя оно тебе и не понравилось, твои кабинки, эти ракетницы, ну, они произвели на меня очень приятное впечатление.

– Почему-то ты решил признаться в этом только сейчас, когда за тобой гонится ассистент Тряпушкин с бутылкой из-под шампанского!

– Я не мог признаться раньше! – драматично воскликнул Лобанов.
– Поверь!

– Что же тебе мешало?

– Я был как бы поглощен этим проклятым деревом, не замечал вокруг себя ничего! Каждый, кто говорил что-нибудь плохое об этом дубе, как бы сразу становился моим врагом. Поэтому я не мог объективно посмотреть на твое творчество, творчество Арлекина, Асклепии или этого сумасшедшего алкоголика Тряпушкина.

Если бы оператор Лобанов мог сейчас видеть лицо Дарьи, он, конечно, понял бы, что она плачет.

– Открой, Дарья!
– после паузы жалобно попросил Лобанов.

– ... Арлекин, я готова, - сообщила Асклепия, дымя за четверых.

– Подойди к кабинке для переодевания, - сказал режиссер.
– Да, да, к той, которую колотит ассистент Тряпушкин.

Не сложно догадаться, что Дарья в последний момент все-таки впустила оператора и, тем самым, спасла его от бутылки разъяренного Тряпушкина.

Асклепия подкралась к юному ассистенту, который тщетно пытался взломать восьмимиллиметровую сталь кабинки для переодевания, и закрыла его глаза ладонями.- Арлекин?
– попытался угадать Тряпушкин.

– Нет.

– Асклепия?

– Да!
– подтвердила администраторша, открыв глаза молодого человека.

... В космическом корабле, сделанном прочно и основательно, нижний отсек, символизирующий как бы женское начало и землю-прародительницу, занимала художник-постановщик Дарья, а все небесное, мужское пространство сверху - оператор-постановщик Лобанов.

– Теперь ты, наконец, понял, зачем были нужны космические корабли?
– спросила Дарья.

– Да, - согласился сосед с верхнего отсека.

– Куда бы ты, интересно, делся, если б стены были из картона или дешевой фанеры, как хотела вся группа?

– Ты как бы спасла мне жизнь, благодарю, - признал Лобанов.

– На дереве-то так не упрячешься, - подразнила Дарья.

– Ну, Дарья, дубок тоже имеет свои достоинства. Хотя, несомненно, основная нагрузка легла на кабинки. Здесь ты превзошла, Дарья.

– Честно говоря, я зря сердилась на тебя за это дерево, - положив руку на сердце, призналась художница.
– Оно... такое, понимаешь, беззащитное, нелепое... Есть как бы вещи, которые начинаешь ценить не сразу. Сначала они производят отвращение, потом ты, вроде бы, находишь, что в этом как бы что-то есть, а потом, Лобанов, потом... Если хочешь знать, я преклоняюсь перед твоим дубом!! – внезапно прорвало Дарью.

– Ну, уж! – смутился оператор.
– Я тоже, ведь, не сразу понял, сколько очарования, как бы пользы и смысла в обычных на первый взгляд интимных кабинках. Это же как бы не просто снять трусы, лифчик, одеть купальник, плавки, нет... Я вдруг понял как бы больше. Некоторые ощущения... Странные, непонятные мне раньше ощущения... Как бы и совсем бредовые, но и как бы иные совсем миры.

– ... Арлекин, что нам делать?
– спросила Асклепия за себя и Тряпушкина.

– Раздевай Тряпушкина!
– ответил он.
– Будете плебеями.

Когда ассистент был раздет, режиссер дал последнюю команду, и голые как невоспитанные, чуждые цивилизации, плохо образованные вандалы, Асклепия с Тряпушкиным приступили к осаде культурно-элитарных ценностей, представленных в картине космической раздевалкой художника-постановщика.

– ... Наша раздевалка - как бы символ утонченной эпохи, - поэтически сформулировала Дарья.
– Как бы ностальгия по невозвратимому.

– Мне страшно, - признался Лобанов. Право, он чувствовал себя как бы в трубе, по которой колотят несколько молотков.

– Не бойся, стены толстые, - попыталась успокоить Дарья.
– Зато это единственное живое место в пустынном мире. Ты понимаешь меня, Лобанов?

А оператор всё чесался, мешкал...

– Лобанов, - ранимо простонала Дарья.

И оператор, глубоко вздохнув, наконец, спустился на первый этаж для участия в эротической сцене.

Минут двадцать спустя Лобанов поднялся, открыл иллюминатор, посмотрел сперва вниз, на утративших человеческий облик плебеев, потом в сторону, где крутилась пленка в кинокамере, просунул голову в окно иллюминатора и закурил.