Чтение онлайн

— Черт, а я как раз подумывала сходить на пробежку.

Его взгляд выражает неодобрение. Он упирает руки в бока.

— Поосторожнее с этим острым язычком, bhreagha.

Я сонно улыбаюсь.

— А то что, вонзишь нож в грудную клетку Рафаэля? Упс. Слишком поздно.

Киллиан что-то бормочет, проводя рукой по волосам.

— Ты все еще в бреду после обезболивающих.

— Как ты меня постоянно называешь? Что это за гэльское слово?

Его лицо мрачнеет.

— Ведьма. Оно значит болтливая, надоедливая, приставучая ведьма.

— Понятно. Можно мне, пожалуйста, воды?

Он пристально смотрит на меня секунду. Затем качает головой, что-то бормочет себе под нос и шагает через гостиную к кухонному уголку. Возвращается со стаканом и опускается на колени рядом с диваном, просунув руку мне под голову, чтобы поддержать ее.

Раздраженная тем, что со мной обращаются как с ребенком, я ворчу: — Я сама справлюсь.

— О, конечно, давай, пробуй.

Киллиан убирает руку, и моя голова падает обратно на подушку. Я несколько раз пытаюсь приподнять ее, чтобы попить, но эта чертова штука весит пять тонн.

— Похоже, я не справлюсь сама, — смиренно признаю я.

— Да неужели.

— Но если ты оставишь стакан на кофейном столике, я попробую еще раз чуть позже.

Его выдох медленный и звучит убийственно.

— Этот твой Наз, должно быть, обладает терпением чертова святого.

Из-за какой-то причудливой комбинации болезни, травмы и лекарств, которые мне, возможно, ввели, имя Назира, произнесенное Киллианом, вызывает у меня слезы.

Наблюдая за выражением моего лица, Киллиан резко спрашивает: — В чем дело?

— Я так по нему скучаю. Боже, я чувствую себя на пороге смерти. Эта конспиративный дом такой милый. Ты спас мне жизнь?

Он закрывает глаза на мгновение, трясет головой и поджимает губы. Мне кажется, он пытается не рассмеяться. Затем встает и идет на кухню. Роется в шкафах, достает что-то из холодильника, возвращается с пластиковым контейнером в форме детской бутылочки, наполненным бледно-желтой жидкостью, мотком пластыря и чем-то в объемной зеленой упаковке. Когда Киллиан зубами разрывает упаковку, оказывается, что внутри – шприцы и катетер.

Я достаточно часто бывала в больнице и знаю, что это набор для внутривенной инфузии.

Я с интересом наблюдаю, как Киллиан отматывает тонкую трубку от контейнера с жидкостью и подготавливает катетер. Затем он снимает колпачок с иглы и берет меня за руку.

— Сначала нужно протереть.

Когда он замирает, глядя на меня с поднятыми бровями, я киваю.

— Спиртом. Чтобы бактерии с кожи не попали на иглу.

С обреченным видом человека, обладающего выдающимся интеллектом, но вынужденного иметь дело с законченным идиотом, он говорит: — Обширные исследования показали, что дезинфекция кожи перед инъекцией не дает ощутимых преимуществ.

Я хмурюсь.

— Это не имеет смысла.

Он невозмутимо отвечает: — Твоя вера в любовь или Бога тоже не имеет смысла, но вот мы здесь.

Киллиан с первого раза вводит иглу в вену на тыльной стороне моей ладони, не причинив ни малейшего дискомфорта. Затем он прикрепляет иглу пластырем к моей коже, снимает колпачок с короткой трубки, прикрепленной к катетеру, и вводит в нее один из шприцев.

— Физраствор, чтобы избавиться от пузырьков воздуха?

— Цианид, чтобы остановить твое сердце. Помолчи.

Он снимает защитный колпачок с трубки инфузионной системы и присоединяет ее к удлинителю катетера. Затем открывает зажим, и желтый раствор начинает поступать.

Когда я вздыхаю, Киллиан спрашивает: — Что еще?

— Ты должен был сначала помыть руки.

— Ради всего святого, женщина.

— Знаешь, для человека, который не верит в Бога, ты слишком часто его упоминаешь.

— Если ты не замолчишь, я заклею тебе рот скотчем.

— Я только говорю, что ты приложил столько усилий, чтобы похитить меня, спасти мне жизнь и все такое, но не помыл руки – и не продезинфицировал мою кожу – перед началом лечения. Я могу умереть от какой-нибудь случайной вторичной бактериальной инфекции.

Он свирепо смотрит на меня.

— Мне бы так повезло.

Когда я вздрагиваю и ахаю, он громко требует: — Что теперь?

— Такое чувство, будто ты впрыснул ледяную воду мне в вены! Ты не довел лекарство до комнатной температуры!

Киллиан наклоняется надо мной, упирается рукой в подушку под моей головой и говорит мне прямо в лицо: — Ты сама скоро станешь комнатной температуры, если. Не. Замолчишь.

Я поджимаю губы.

— Но могу я тебя поблагодарить? Я имею в виду, за то, что ты спас мне жизнь.

Он стонет, встает и уходит обратно на кухню.

— Я знаю, что ты делаешь это только потому, что еще не получил от Димитрия то, чего хочешь, но все же. Он бы ничего не заподозрил. Ты мог бы это сделать.

Повернувшись ко мне спиной, Киллиан снова начинает рыться в шкафах, бормоча себе под нос что-то о болтливых женщинах, дурацких инфекциях и о том, что ему нужно снова позвонить Назу и попросить его поторопиться и забрать меня, пока он не сошел с ума.

— Подожди, что ты только что сказал?

Киллиан останавливается и смотрит на меня через плечо.

Мое сердце бешено колотится, я изо всех сил пытаюсь сесть.

— Про Наза. Ты разговаривал с Назом?

— О, теперь у тебя нашлись силы поднять голову. Спорю, если я произнесу его имя три раза подряд, ты начнешь левитировать.

— Когда ты с ним говорил? Что он сказал? Он знает, что я в порядке? Как он себя чувствует – он волнуется? С ним все хорошо? О боже, Киллиан, пожалуйста, начинай говорить, пока мое сердце не разорвалось и я не упала замертво!

Он рассматривает меня с выражением легкого отвращения.

— Так вот что делает любовь? Превращает тебя в болтливого идиота с тягой к мелодраме и полным отсутствием инстинкта самосохранения? Я лучше поберегу свое достоинство, спасибо. Вся эта любовная чепуха просто жалка.

— Киллиан! Пожалуйста!

Он прислоняется к столешнице и складывает руки на груди.

— Да. Я говорил с ним.

Не в силах больше удерживаться, я падаю обратно на подушку пытаясь совладать с нахлынувшими эмоциями. Дрожа и почти задыхаясь, я шепчу: — Расскажи мне, что он сказал. Расскажи все.