Чтение онлайн

— Позвольте напомнить тебе, что не ты здесь главная?

Я смотрю на него умоляюще.

— Пожалуйста, просто скажи, в порядке ли он. Пожалуйста… как он звучал?

Киллиан кривится.

— Если честно, он звучал как чертов маньяк. Угрожал убить меня при каждом удобном случае.

Меня переполняют облегчение и чувство вины, такое же сильное, как и жар, который я испытывала раньше. Представляя, что сейчас чувствует Наз, я зажмуриваюсь и всхлипываю. Как же он, наверное, зол. Как он, наверное, в отчаянии.

Более мягким тоном Киллиан говорит: — Он в порядке, Эва.

— Он, должно быть, чертовски волнуется. Блядь.

После паузы Киллиан произносит: — Я впервые слышу, как ты ругаешься. Я похитил тебя, избивал, снова и снова угрожал твоей жизни, ударил ножом человека, который стоял в метре от тебя, а потом бросил его в воду, где он утонул, и только сейчас ты решаешь, что расстроена достаточно, чтобы выругаться. Когда думаешь, что Назир волнуется. Невероятно.

Я открываю глаза и смотрю на Киллиана.

— Он злится? На меня, я имею в виду.

— Ты совсем с ума сошла.

— Пожалуйста, скажи мне. Я должна знать.

Когда он наклоняет голову и прищуривается, я начинаю беспокоиться. А когда непринужденно спрашивает: — Мы что, ведем переговоры? — и на его губах появляется лукавая улыбка, я откровенно нервничаю.

— Я… не знаю. О чем мы будем договариваться?

— Ну, обычно в переговорах две стороны просят то, чего они хотят, а затем обсуждают условия. Отсюда и слово «переговоры».

— У меня нехорошее предчувствие.

Киллиан отталкивается от столешницы подходит ко мне, садится на край кофейного столика и упирается локтями в колени.

— Ты хочешь услышать, что сказал Назир, или нет?

— Хватит играть в игры. Ты знаешь, что хочу. Чего хочешь ты?

Он нарочито пристально смотрит на мой рот.

Я в испуге вжимаюсь в диван.

Он пожимает плечами с совершенно невозмутимым видом.

— Как хочешь. Мне все равно, — отвечает Киллиан, но не двигается и не перестает смотреть на мои губы.

Меня накрывает отчаяние.

— Я не в том состоянии, чтобы целоваться с кем бы то ни было прямо сейчас.

— Я не говорил, что это должно быть прямо сейчас.

Я натягиваю одеяло, закрывая нижнюю часть лица, и смотрю на него.

— Что, в первый раз тебе слишком понравилось? Боишься, что захочется еще? — произносит он.

Я смотрю в потолок, мысленно прошу Бога даровать мне терпения, а затем откидываю одеяло.

— Не льсти себе.

Киллиан складывает пальцы домиком под подбородком и смотрит на меня так, будто он мой психиатр – весь внимание и полон заботы.

— Но тебе ведь понравилось.

— Нет, определенно нет.

— Твои соски затвердели.

Жар приливает к моему лицу. Я открываю рот, снова закрываю его и отворачиваюсь, сгорая от стыда из-за такого поворота разговора.

— Я знаю это, потому что на тебе не было лифчика.

Я говорю сквозь стиснутые зубы: — Потому что ты мне его не дал.

— Потому что я хотел посмотреть, затвердеют ли твои соски, когда я тебя поцелую.

Потрясенная, я смотрю на него.

— Ты… планировал это?

Его улыбка одновременно милая, самодовольная и снисходительная. Хриплым голосом он говорит: — У меня много чего запланировано, детка.

Гнев вспыхивает во мне, как рождественская елка. Я свирепо смотрю на него, желая, чтобы у меня были силы выцарапать ему глаза.

— Я не твоя детка. И если мои соски и затвердели – чего не было, – то только потому, что все то время, пока я целовала тебя, я думала о Назе.

— О, теперь она злится на меня, — издевательски произносит Киллиан. — Должно быть, задел за живое.

Когда я отворачиваю голову в сторону, плотно сжав губы, он посмеивается.

— То есть ты не хочешь слышать, что он сказал?

Я отказываюсь смотреть на него. Вместо этого я смотрю на стену, на тонкую трещинку в штукатурке, ведущую к потолку, и мечтаю, чтобы она обрушилась и разбила ему голову.

Его тон становится задумчивым.

— А ведь ему было что сказать.

Я снова смотрю на Киллиана, чувствуя, как отчаяние пульсирует в крови. Приходится прикусить губу, чтобы не спросить: «Что именно?»

Затем этот ублюдок начинает спокойно разглядывать свои ногти. Он ждет, так терпеливо, будто у него в запасе все время мира, потому что он знает – точно знает, – что я сломаюсь. Он понимает мою слабость, и как ею воспользоваться.

Я прокашливаюсь.

— А что если я…

Глаза Киллиана вспыхивают, и он переключает все свое внимание на меня. Это как стоять на темной сцене, когда в тебя бьет ослепительно белый луч прожектора, в полную силу.

— Что если ты что?

Я сглатываю.

— Гм. Как насчет… объятий?

Он морщится, как будто я только что предложила ему изваляться в собачьих экскрементах.

— Долгих объятий? — предлагаю я.

Медленно, удерживая мой взгляд, он качает головой.

— Услуга за услугу, Кларисса. Я даю тебе то, что ты хочешь, а ты даешь мне то, что хочу я. Или никакого договора.

— Это отсылка к «Молчанию ягнят». Слышать это от тебя, Ганнибал Лектер-младший, очень кстати.

— Так мы договорились?

— Я не могу пойти на такую сделку. Это все равно что измена.

Его брови взлетают вверх.

— Нет, это шантаж, а не измена. Тем более что, как ты утверждаешь, тебе не нравится меня целовать. И давай не будем забывать, что однажды ты уже это сделала.

— Только потому, что я думала, что это спасет человеку жизнь.

Я вижу, как в его голове зарождается новая идея. Его улыбка становится опасной, а во взгляде появляется жестокость.

— Киллиан, — горячо произношу я, — даже не думай угрожать жизни Наза, чтобы заставить меня поцеловать тебя. Не смей.