Чтение онлайн

Усилия по «стабилизации» Никарагуа с помощью долларовой дипломатии также требовали военной мощи США. Независимый и крайне националистически настроенный диктатор Хосе Сантос Селайя продемонстрировал своё недовольство выбором США Панамы в качестве места строительства канала, намекнув, что он может договориться с одной из европейских стран. Он также стремился к доминированию в Центральной Америке. Когда в 1909 году Селайя пригрозил вторгнуться в Сальвадор, Соединенные Штаты выразили резкое неодобрение, а американские инвесторы поощряли восстание. Когда двое американцев, помогавших повстанцам, были схвачены и казнены, Соединенные Штаты разорвали отношения и поклялись задержать и преследовать Селайю. Диктатор бежал в Мексику. После очередной смены правительства Соединенные Штаты заключили договор по типу доминиканского с Адольфо Диасом, бывшим бухгалтером американской горнодобывающей компании. К этому времени Сенат США был полностью взбунтован. Договор так и не вышел из комитета по международным отношениям.

Новые сделки и очередная революция привели к военному вмешательству. Когда стало ясно, что Сенат не одобрит договор, Тафт, подражая TR, провел переговоры о частном соглашении, по которому американские банкиры предоставили правительству Диаса наличные в обмен на контроль над Национальным банком Никарагуа и 51% акций железных дорог — инициативы, которые прочно привязали Никарагуа к экономике США и дали огромный толчок развитию торговли.[916] Соединенные Штаты направили 2700 морских пехотинцев для подавления восстания 1912 года. В знак своего присутствия они оставили в стране «легационную охрану» из нескольких сотен морских пехотинцев. В договоре, заключенном незадолго до ухода Тафта с поста президента, они предоставили Никарагуа 3 миллиарда долларов на строительство военно-морской базы и права на прокладку канала. Договор не был ратифицирован до 1916 года.

Администрация Тафта также попробовала применить долларовую дипломатию в Либерии. К 1908 году это западноафриканское государство, основанное в XIX веке колонизаторскими обществами и освобожденными рабами, имело большие долги перед британскими кредиторами, раздиралось внутренними мятежами и было втянуто в пограничные споры с соседними британскими и французскими колониями. Американская комиссия предупредила, что если не решить проблемы Либерии, то она может быть колонизирована европейцами и «быстро исчезнет с карты». Комиссия рекомендовала использовать доминиканскую модель, в соответствии с которой офицер армии США должен был взять на себя ответственность за создание вооруженных сил для защиты границ страны. Тафт одобрил это предложение, чтобы помочь «подопечному» Америки. Был предоставлен кредит и отправлен военный корабль для сдерживания восстания. Когда Конгресс заблокировал никарагуанский договор, администрация под контролем Госдепартамента разработала частный контракт для Либерии. Соглашение не удалось. Американский генеральный приемник и Пограничные силы были «непопулярны и неумелы». Потеря торговли в результате Первой мировой войны погрузила Либерию в ещё более глубокий экономический упадок.[917]

Применяя долларовую дипломатию в Восточной Азии, администрация Тафта резко разошлась со своими предшественниками. Рузвельт не испытывал особой симпатии к Китаю и не использовал политику «открытых дверей». Его главной заботой была защита уязвимых Филиппин от Японии. Подстрекаемые Уиллардом Стрейтом, бывшим генеральным консулом в Мукдене и ярым сторонником Китая, Тафт и Нокс стали рассматривать Китай и особенно Маньчжурию как благоприятное поле для американской торговли и инвестиций, а независимый и дружественный Китай — как важный фактор для Соединенных Штатов. Глубоко подозревая Японию — «японец прежде всего японец, — заявил однажды Тафт, — и будет рад возвеличить себя за счет кого угодно», — они стремились использовать частный американский капитал, чтобы воспрепятствовать японской экспансии и укрепить независимость Китая.[918] Они нашли охотных сообщников в Пекине и среди китайских чиновников в Маньчжурии, которые рассматривали Соединенные Штаты как полезный противовес России и Японии.

Смелый шаг, направленный на поощрение американских инвестиций в китайские железные дороги, оказался контрпродуктивным. Официальные лица Соединенных Штатов правильно поняли, что контроль над железными дорогами — это ключ к политической и экономической власти. Тафт лично ходатайствовал перед китайцами, чтобы обеспечить Соединенным Штатам равную долю в международном займе для финансирования строительства железной дороги в южном Китае. Китайские чиновники пошли навстречу, но отказались подталкивать другие страны к согласию. В итоге державы согласились на участие США, но соглашение так и не было завершено. Примерно в то же время китайский генерал-губернатор Маньчжурии при поддержке Пекина разработал план по обеспечению американского финансирования транс-маньчжурской железной дороги, чтобы противостоять растущей мощи России и Японии. Нокс охотно согласился и сделал гигантский шаг вперёд, предложив интернационализацию всех железных дорог в Маньчжурии — беспрецедентное предприятие и очевидная попытка сдержать японское влияние.[919] Эта схема, столь же наивная, сколь и амбициозная, полностью провалилась. Надеясь разделить Россию и Японию, Нокс и Тафт столкнули их вместе. В пакте, подписанном в июле 1910 года, они разделили Маньчжурию на сферы влияния и договорились сотрудничать для поддержания статус-кво. Схема Нокса зависела от поддержки других держав, но Британия не хотела обижать своего нового азиатского союзника Японию, а Франция не хотела враждовать со своим союзником Россией.

Не устояв, долларовые дипломаты предприняли последнюю попытку в Восточной Азии. Заявив, что помочь Китаю — их «моральный долг», Нокс в конце концов убедил твердолобых американских банкиров выделить 2 миллиона долларов в рамках международного консорциума для содействия экономическому развитию. Затем он локтем пробил себе дорогу в этот консорциум. Не успела сделка завершиться, как в Китае вспыхнула революция. Новое китайское правительство требовало более выгодных условий. Опасаясь революции, великие державы и, в частности, Соединенные Штаты отложили признание на несколько месяцев. Американские банкиры, оставшиеся за бортом консорциума, кричали в знак протеста. К тому времени, когда в начале 1913 года сделка была наконец заключена, администрация Тафта уже уходила.[920]

ПРЕИСПОЛНЕННЫЕ БЛАГИХ НАМЕРЕНИЙ, американцы после 1901 года стали играть гораздо более активную роль в мире. Даже в осуществлении колониальной политики они видели себя проводниками нового курса. Теодор Рузвельт воплотил в себе американский дух своей эпохи. Он служил в мирное время, когда Соединенным Штатам ничего не угрожало и не было серьёзных кризисов. Он стал примером лучших и худших традиций своей страны. Осознав, что новое положение нации влечет за собой как обязанности, так и выгоды, и что международное участие служит её интересам, Рузвельт выступил с беспрецедентными инициативами, продемонстрировав тем самым способность президента быть мировым лидером. Он начал модернизировать инструменты американской власти. Он признал, что сочетание «практической эффективности» и идеализма было необходимым и редким.[921] Его практический идеализм помог прекратить войну в Восточной Азии и предотвратить войну в Европе, каждая из которых служила потребностям США. Признавая ограниченность интересов США в Китае и Корее и уязвимость Филиппин и даже Гавайев, он был непревзойденным прагматиком в Восточной Азии, отказываясь брать на себя обязательства, которые он не мог выполнить.

С другой стороны, в Центральной Америке и Карибском бассейне Рузвельт и Тафт продемонстрировали узость взглядов и пренебрежение к другим народам, которыми внешняя политика США страдала с самого рождения республики. Конечно, Рузвельт начал то, о чём давно мечтали его предшественники, — строительство Исламского канала, что по любым меркам является огромным достижением. И определенное влияние США в регионе было неизбежно. Но высокомерное отношение к Колумбии и её отпрыску Панаме, а также грубые интервенции в рамках рузвельтовской «королларии» и долларовой дипломатии навсегда изменили отношение к Соединенным Штатам в их собственном полушарии. Осуществленный Рузвельтом и Тафтом «благожелательный надзор» не был благожелательным для тех, кто находился под надзором. Попытка навязать американские идеи, институты и ценности другим культурам была высокомерной и оскорбительной — и не сработала. Безудержное экономическое вмешательство США дестабилизировало регион, в котором американцы, как они утверждали, стремились к порядку. Почти рефлекторные военные интервенции нанесли ещё больший ущерб долгосрочным интересам США и оставили в наследие латиноамериканцам стойкую и понятную подозрительность по отношению к «колоссу Севера». «Богатая страна, — сказал латинский поэт Рубен Дарио, — присоединяет культ Маммоны к культу Геркулеса; в то время как Свобода, освещая путь к легкому завоеванию, поднимает свой факел в Нью-Йорке».[922]

Революции в Китае, Мексике и России, а также начало войны в Европе поставят Вудро Вильсона и внешнюю политику новой мировой державы перед ещё более серьёзными вызовами.

10. «Новый век»:

Вильсон, Великая война и поиск нового мирового порядка, 1913–1921 гг.

Она называлась Великой войной, и её цена была ужасающей, а последствия — глубокими. С августа 1914 года по ноябрь 1918 года европейские державы сражались на залитом кровью континенте. Применив современные технологии к древнему военному искусству, они создали безжалостно эффективную машину убийства, в результате которой погибло до десяти миллионов солдат и мирных жителей, а бесчисленное множество людей было ранено и изуродовано. Война нанесла огромный экономический и психологический ущерб людям и обществам; она разрушила некогда могущественные империи. Она совпала по времени с началом революционных событий, бросивших вызов сложившемуся экономическому и политическому порядку, и во многом определила их. Вместе силы войны и революции, высвободившиеся во втором десятилетии двадцатого века, положили начало эпохе конфликтов, которая продлится почти до конца столетия.

Вудро Вильсон однажды заявил, что было бы «иронией судьбы», если бы его президентство сосредоточилось на внешней политике.[923] И действительно, кажется, что это не просто поворот судьбы, если не сказать предопределение, которое привело его в Белый дом в эту бурную эпоху. Он особенно остро ощущал собственное призвание вести за собой нацию и судьбу Америки, которая должна изменить мир, охваченный войной. С первых дней пребывания на посту главы администрации он столкнулся с революциями в Мексике, Китае, а затем и в России. Поначалу он придерживался традиционного нейтралитета США в европейских войнах, но перед лицом атак немецких катеров он в конце концов — с неохотой — пришёл к выводу о необходимости вмешательства, чтобы защитить права и честь своей нации и обеспечить себе и Соединенным Штатам право голоса в миротворческих процессах. После войны он срочно и красноречиво изложил либеральную программу мира, которая полностью отражала американские идеалы, восходящие к началу республики. Он призвал американцев занять лидирующую позицию в мировых делах. Приняв на себя и на свою нацию обязательства, не дожидаясь революции в международной системе, он на горьком опыте убедился, что мир менее податлив, чем он предполагал. Его постигло разочарование за границей и горькое поражение дома — поражение, принявшее форму грандиозной трагедии, когда менее чем через два десятилетия разразилась новая, ещё более разрушительная война. Однако идеи, которые он изложил, продолжали оказывать влияние на внешнюю политику США на протяжении всего двадцатого века и далее.

I

Вильсон возвышается над ландшафтом современной американской внешней политики как никто другой — доминирующая личность, эпохальная фигура. Родившись на Юге незадолго до Гражданской войны, сын пресвитерианского священника, он с юности усердно готовился к лидерству — «У меня страсть к изложению великих мыслей миру», — писал он ещё в юности.[924] После изучения права он получил докторскую степень по истории и политологии в Университете Джона Хопкинса. Он стал «публичным интеллектуалом» ещё до появления этого выражения, завоевав национальную репутацию благодаря своим сочинениям и выступлениям как глубокий знаток истории и правительства США. Тяготея к миру действий, он перешел в университетское управление, а затем в политику, став президентом Принстонского университета, а затем губернатором Нью-Джерси, продемонстрировав блестящее лидерство в реализации масштабных программ реформ вопреки укоренившейся оппозиции. Многое было сказано о его морализме. Как и многие его современники, он был глубоко религиозным человеком. Религия придавала особый пыл его чувству личной и национальной судьбы. Кроме того, он был практичным человеком, быстро разобравшимся в работе сложных институтов и научившимся использовать их для достижения своих целей. Скуластый, с твёрдой челюстью и суровым взглядом, он был застенчивым и замкнутым человеком, который мог показаться холодным и высокомерным. Однако среди друзей он был способен на большую теплоту, а среди тех, кого любил, — на большую страсть. Он был искусным и интересным мимиком. Его отработанное красноречие в письменной и устной речи давало ему способность влиять на людей, с которой мало кто из американских лидеров сравнится. Те, кто работал с ним, иногда жаловались, что его поглощенность одним вопросом ограничивала его возможности в решении других проблем. Самыми большими его недостатками были трудности в работе с сильными людьми и нежелание прислушиваться к инакомыслию, как только он принимал решение.[925]