Чтение онлайн

Начало войны в Европе ещё сильнее обнажило границы американской доброжелательности. «Когда в ювелирном магазине случается пожар, нельзя ожидать, что соседи воздержатся от самопомощи», — откровенно признался японский дипломат.[942] Япония немедленно присоединилась к союзникам и, воспользовавшись озабоченностью Европы, вытеснила немцев из провинции Шаньдун. В начале 1915 г. Токио предъявил измученному китайскому правительству свои «Двадцать одно требование», которые в основном были направлены на узаконивание завоеваний, достигнутых за счет Германии, и расширение японского влияния в Маньчжурии и на побережье. Ещё более навязчиво Токио требовал, чтобы Китай принял японских «советников» и разделил с ними ответственность за поддержание порядка в ключевых районах.

Китайцы искали поддержки США в борьбе с Японией. Некоторые националисты считали, что Соединенные Штаты мало чем отличаются от других имперских держав; другие восхищались ими и надеялись им подражать. Другие считали их наименее грозной из держав и надеялись использовать для противодействия более агрессивным государствам. Юань нанял американца для пропаганды своего дела и использовал миссионеров и дипломатов, чтобы заручиться поддержкой Вашингтона. Работая через американского министра, он обратился к Соединенным Штатам с просьбой сдержать давление Японии.

Хотя Вильсон и его советники были глубоко обеспокоены действиями Японии, они не были склонны вмешиваться. Советник Государственного департамента Роберт Лансинг пришёл к выводу, что было бы «в высшей степени квиксично позволить вопросу о территориальной целостности Китая втянуть Соединенные Штаты в международные трудности».[943] Верный своим пацифистским принципам, Брайан придавал большее значение предотвращению войны с Японией, чем отстаиванию независимости Китая. Он дал понять, что Соединенные Штаты ничего не предпримут. Озадаченный европейской войной и смертью любимой жены Эллен, Вильсон поначалу не выразил несогласия. Однако он продолжал симпатизировать Китаю, сообщив Брайану, что «мы должны быть настолько активны, насколько позволяют обстоятельства» в отстаивании его «суверенных прав».[944] Более твёрдая позиция Вильсона в сочетании с протестами Великобритании и разногласиями в токийском правительстве заставили Японию умерить свои требования.

Вильсон продолжал принимать ограниченные меры по оказанию помощи Китаю. В 1916 году он призвал частных банкиров предоставлять кредиты как для сохранения экономических интересов США, так и для противодействия японскому влиянию. Вскоре после этого он отступил от своей позиции 1913 года, разрешив новому международному консорциуму банкиров предоставлять займы и даже согласившись помочь им взыскать долг, если китайцы объявят дефолт. Встревоженная более решительной позицией Америки, Япония летом 1917 года отправила в Вашингтон специального эмиссара. Беседы Кикудзиро Исии с Лансингом, который к тому времени был государственным секретарем, выявили серьёзные разногласия, но в итоге обе страны обошли их, согласившись с тем, что географическое положение Японии дает ей особые, но не первостепенные интересы в Китае. В секретном протоколе Соединенные Штаты снова настаивали на открытой двери. Обе страны согласились не использовать войну для получения исключительных привилегий. Позиция Вильсона показала, что он по-прежнему обеспокоен китайской революцией и японским вторжением, но дала понять обеим странам, что он не желает действовать.[945]

Ближе к дому Соединенные Штаты не испытывали подобных затруднений. В Центральной Америке и Карибском бассейне революция была устоявшейся частью политического процесса, а её цели, по крайней мере в глазах США, были связаны не столько с демократией и прогрессом, сколько с властью и добычей. Растущее экономическое и дипломатическое присутствие США ещё больше дестабилизировало и без того нестабильный регион, а открытие Панамского канала и начало войны в Европе усилили беспокойство США по поводу этого региона. Соединенные Штаты имели там жизненно важные интересы. Они также обладали силой и были готовы использовать её для сдерживания революций и сохранения гегемонии над маленькими, слабыми государствами, чей народ считали неполноценным. «Мы, несмотря на самих себя, являемся хранителями порядка, справедливости и порядочности на этом континенте», — писал доверенное лицо Вильсона в 1913 году. «Мы провиденциально, естественно и неизбежно обязаны поддерживать здесь интересы человечества».[946]

Во время предвыборной кампании и в первые дни своего президентства Вильсон осуждал долларовую дипломатию и военную интервенцию Тафта и красноречиво говорил об отношении к латиноамериканским странам «на условиях равенства и чести».[947] Он и Брайан искренне надеялись привести эти народы — «наших политических детей», как называл их Брайан, — к демократии и свободе. Они стремились понять их интересы, даже если они противоречили интересам Соединенных Штатов. Как бы они это ни преподносили, в итоге эти два человека вели себя так же, как их предшественники. Вильсон считал «предосудительным» позволять иностранным государствам устанавливать финансовый контроль над «этими слабыми и несчастными республиками». Однако он одобрил форму долларовой дипломатии для контроля над их финансами.[948] Он и Брайан смотрели на них с тем же патернализмом, с которым они относились к афроамериканцам у себя дома. Они предполагали, что помощь США будет принята с радостью. Когда этого не происходило, они прибегали к дипломатическому давлению и военной силе.[949]

Центральная Америка и Карибский бассейн около 1917 г.

Результатом стал период военного интервенционизма, превышающий по масштабам период правления Рузвельта и Тафта. За два срока своего правления администрация один раз отправляла войска на Кубу, дважды — в Панаму и пять раз — в Гондурас. Вильсон и Брайан добавили Никарагуа к и без того длинному списку протекторатов. Несмотря на свои антиимпериалистические взгляды, Брайан стремился положить конец длительному периоду нестабильности в этой стране с помощью договора, подобного поправке Платта, которая давала бы Соединенным Штатам право на вмешательство. Когда Сенат отклонил это положение, администрация провела переговоры о заключении договора, предоставляющего Соединенным Штатам исключительные права на прокладку канала в Никарагуа, что стало упреждающим шагом, лишив Никарагуа жизненно важного рычага переговоров и обеспечив таможенное управление по типу доминиканского, что облегчило экономический контроль США и низвело Никарагуа до статуса протектората.[950]

Благодаря своему положению на берегу Ветреного прохода остров Испаньола считался особенно важным. Долларовый дипломат Джейкоб Холландер в 1914 году хвастался, что американский протекторат совершил в Доминиканской Республике «не что иное, как революцию… в искусстве мира, промышленности и цивилизации».[951] Но это не привело к стабильности. Попытки Соединенных Штатов в 1913 году навести порядок путем проведения выборов под наблюдением, так называемый «план Вильсона», спровоцировали угрозу новой революции и гражданской войны. Доминиканцы проигнорировали последующий приказ Брайана о моратории на революцию. В 1915 году Вильсон отдал приказ о военной интервенции, а в следующем году — о полномасштабной военной оккупации.[952] Администрация также направила войска в соседнее Гаити. Отчасти по собственному выбору Соединенные Штаты традиционно не имели большого влияния на Гаити, хотя и стремились заполучить Моле-Сент-Николас, один из лучших портов Карибского бассейна. Исторически сложилось так, что на чернокожую республику больше всего влияла Франция; после начала века немецкие купцы и банкиры получили все большую власть над её экономикой. Вильсон считал растущее европейское влияние «зловещим». Официальные лица Соединенных Штатов придавали большее значение слухам о создании Германией угольной станции на молу и ещё более странному сообщению — после начала Первой мировой войны — о совместном франко-германском таможенном контроле. Брайан отложил в сторону свои антиимпериалистические взгляды, чтобы попытаться вывести мол «с рынка» путем упреждающей покупки. Впоследствии он попытался пресечь любую европейскую инициативу, навязав Гаити таможенное соглашение доминиканского типа. Гаити демонстративно сопротивлялось предложениям США, но особенно жестокая революция, в ходе которой правительство расправилось с 167 гражданами, а президент был убит, и его расчлененное тело протащили по улицам, дала достаточно оснований для вмешательства США. В июле 1915 года, якобы в качестве стратегической меры и для восстановления порядка, Соединенные Штаты подвергли Гаити военной оккупации. Вильсон признал, что действия США в этой «маленькой сумрачной республике» были «высокопарными», но он настаивал на том, что в «беспрецедентных» обстоятельствах «необходимость осуществления контроля там является немедленной, срочной, императивной». Он надеялся, что лучшие элементы страны поймут, что Соединенные Штаты находятся там, чтобы помогать, а не подчинять себе народ.[953]

Какими бы ни были намерения Вильсона, военная оккупация Испаньолы — это серьёзное пятно в послужном списке США. Соединенные Штаты под дулом пистолета навязали стабильность, к которой так отчаянно стремились, но ценой огромных потерь для местных народов и собственных идеалов. В Доминиканской Республике американские морские пехотинцы вели неприятную пятилетнюю войну против упрямых партизан в восточной части страны, часто применяя жестокие методы против тех, кого они презрительно называли «шпигами». Используя модели, разработанные в Пуэрто-Рико и на Филиппинах, американские проконсулы проводили технократические прогрессивные реформы, строили дороги, развивали программы здравоохранения и санитарии. От этих реформ выиграли в основном представители элиты и иностранцы. В результате мало что изменилось, и когда в 1924 году морская пехота ушла, жизнь быстро вернулась в нормальное русло. Американцы завещали доминиканцам живой интерес к бейсболу. Доминирующее присутствие чужаков, уверенных в своём превосходстве, также породило зарождающееся чувство доминиканского национализма. Возможно, главным результатом оккупации, непреднамеренным следствием, стало то, что Национальная гвардия, созданная для поддержания порядка, стала средством, с помощью которого Рафаэль Трухильо поддерживал жестокую диктатуру в течение тридцати одного года.[954]

На Гаити морские пехотинцы также столкнулись с упорным сопротивлением, что не позволило Вильсону вывести их оттуда в 1919 году, когда у него возникло такое желание. Соединенные Штаты систематически устраняли немецкие экономические интересы и установили ещё более жесткий контроль над финансами и таможней Гаити, чем над Доминиканской Республикой. Однако привлечь значительный инвестиционный капитал не удалось, и страна оставалась в нищете. В стране не было и намека на демократию: министра военно-морского флота Джозефуса Дэниелса в шутку называли «Джозефус — первый король Гаити». Американский финансовый советник использовал угрозу невыплаты зарплаты гаитянским чиновникам, чтобы получить право вето на принятие законов. Расизм оккупационных сил был ещё более острым там, где население стереотипизировалось как афроамериканцы — «такие же счастливые, праздные, безответственные люди, которых мы знаем», как выразился полковник морской пехоты. Официальные лица Соединенных Штатов навязывали сегрегацию в стиле Джима Кроу, уже существовавшую на американском Юге. Они пропагандировали систему образования по типу Таскеги, в которой упор делался на техническое образование и ручной труд. После ухода морских пехотинцев, как и в Доминиканской Республике, дороги (построенные с помощью принудительного труда) пришли в упадок, а программы общественного здравоохранения зачахли. Вопиющий расизм оккупационных войск подтолкнул местную элиту в поисках своей идентичности обратиться к своим африканским корням.[955]

Проблемы Вильсона в Центральной Америке меркли по сравнению с задачами, которые ставила перед ним Мексика. Мексиканская революция, ставшая самым глубоким социальным движением в истории Латинской Америки, была чрезвычайно сложной: восстание средних и низших классов против глубоко укоренившегося старого порядка и иностранцев, доминировавших в экономике страны, за которым последовала продолжительная гражданская война. Пройдет шесть лет, прежде чем ситуация стабилизируется. Продолжающаяся борьба создавала большие трудности для Вильсона. Его вмешательство из лучших побуждений, хотя и ошибочное, привело к двум военным интервенциям за три года и едва не вызвало ненужную и, возможно, катастрофическую войну. Лучшее, что можно сказать, — это то, что он держал интервенции под жестким контролем и узнал из своих мексиканских злоключений о пределах привлекательности Америки для других стран и её силах добиться перемен в них.