Чтение онлайн

Будучи нейтральной страной, Соединенные Штаты могли оказывать помощь пострадавшим от войны районам, и их население щедро откликнулось на эту помощь. Американский Красный Крест отправил нуждающемуся гражданскому населению вещи на сумму 1,5 миллиона долларов; его госпитальные подразделения ухаживали за ранеными.[990] Бельгийская помощь стала одним из величайших гуманитарных успехов войны. Возглавляемая горным инженером и гуманистом Гербертом Гувером, программа нашла изобретательные способы обойти немецкую оккупацию и британскую блокаду, чтобы спасти жителей Бельгии. Комиссию Гувера по оказанию помощи Бельгии, которую с восхищением называли «пиратским государством, организованным для благотворительности», имела свой собственный флаг и заключала сделки с воюющими сторонами, чтобы облегчить свою работу. Она собирала средства от граждан и правительств по всему миру, 6 миллионов долларов от американцев наличными и более 28 миллионов долларов в натуральной форме. Комиссия закупала продовольствие во многих странах, организовывала его доставку и, с помощью сорока тысяч бельгийских добровольцев, занималась его распределением. Она потратила почти 1 миллиард долларов, кормила более девяти миллионов человек в день и не дала нации умереть с голоду. Известный как «Наполеон милосердия» за свои организаторские и лидерские способности, Гувер стал международной знаменитостью.[991] Реализация политики нейтралитета представляла собой гораздо более сложную задачу. Столетием ранее гораздо более слабым Соединенным Штатам было очень трудно оставаться в стороне от наполеоновских войн. Становление Америки как крупной державы сделало эту задачу ещё более проблематичной. Эмоциональные и культурные связи с воюющими сторонами ограничивали беспристрастность мышления. Вильсон и большинство его высших советников, за исключением Брайана, выступали за союзников. Скрытая военная мощь Соединенных Штатов делала их возможным решающим фактором в конфликте. Но самое главное — тесные экономические связи с Европой и особенно с союзниками серьёзно ограничивали их возможности оставаться в стороне. На момент начала войны экспорт в Европу составлял 900 миллионов долларов и обеспечивал ежегодный долг европейским кредиторам. Некоторые американцы считали, что военные заказы открывают путь к дальнейшему расширению внешней торговли. По крайней мере, поддержание существующего уровня было важнейшим национальным интересом. То, что это может быть несовместимо со строгим нейтралитетом, не было очевидно в начале войны. Это станет одной из главных дилемм американской реакции.

В действительности торговля была настолько важна для Европы и самих Соединенных Штатов, что любые действия американцев оказывали существенное влияние на ход войны и внутреннюю экономику. Попытки торговать с одной из воюющих сторон могли спровоцировать репрессии со стороны другой; торговля с обеими, как во времена Джефферсона и Мэдисона, могла привести к ответным мерам со стороны каждой из них. Готовность отказаться от торговли с Европой могла бы обеспечить нейтралитет США, но это также повлекло бы за собой неприемлемые жертвы для нации, все ещё переживающей экономический спад. Соединенные Штаты не могли остаться незатронутыми, равно как и сохранить абсолютный, беспристрастный нейтралитет.

Несмотря на юридическую и техническую правильность, политика нейтралитета Вильсона благоприятствовала союзникам. Стремясь утвердить «истинный дух» нейтралитета, Брайан, пока президент отсутствовал в Вашингтоне, оплакивая смерть жены, ввел запрет на предоставление займов воюющим сторонам на том основании, что деньги — худший вид контрабанды. Последствия быстро стали очевидны. Союзники отчаянно нуждались в закупках в Соединенных Штатах, и вскоре у них закончились деньги. Строгий нейтралитет Брайана ставил под угрозу дело союзников и американскую торговлю. Проведя резкое различие между государственными займами, с помощью которых граждане США финансировали бы войну за счет своих сбережений, и кредитами, которые позволили бы союзникам закупать товары и избежать «неуклюжего и непрактичного метода наличных платежей», Вильсон изменил постановление в октябре 1914 года.[992] В течение следующих шести месяцев американские банкиры предоставили союзникам кредиты на сумму 80 миллионов долларов. Через год президент полностью отменил запрет на займы. Вильсон справедливо утверждал, что займы воюющим сторонам никогда не считались нарушением нейтралитета. В результате, откровенно признал Хаус весной 1915 года, Соединенные Штаты оказались «более или менее привязаны» к успехам союзников.[993]

Гораздо сложнее объяснить тот факт, что Вильсон также согласился на блокаду Британией Северной Европы. Используя морскую мощь в соответствии со своими прославленными военно-морскими традициями, Британия стремилась экономически задушить врага, пытаясь не допустить нейтральное судоходство в порты Северной Европы и угрожая конфисковать контрабандные товары. Британские чиновники использовали прецеденты, созданные Союзом в Гражданской войне. Чувствительные к истории, они также применяли блокаду таким образом, чтобы свести к минимуму трения с Соединенными Штатами. В явном контрасте с Джефферсоном и Мэдисоном Вильсон дал согласие — «поразительная уступка» нейтральных прав, по словам сочувствующего биографа.[994] Возможно, его позиция отражала его просоюзнические симпатии. Более вероятно, что он считал, что, отчасти из-за британской блокады, торговля США с Германией была недостаточно важной, чтобы поднимать из-за неё шум. Его молчаливое согласие отражало прагматичную реакцию на ситуацию, которую, как он понимал, Соединенные Штаты не могли изменить. Будучи сам историком, в начале войны он, по-видимому, опасался вступить в конфликт с Англией из-за прав нейтралитета, как его коллега по «Принстону» Джеймс Мэдисон за столетие до этого.[995] Он беспокоился, что втягивание в войну может поставить под угрозу его роль потенциального миротворца. В марте 1915 года он сообщил Брайану, что спорить с Британией по поводу блокады было бы «пустой тратой времени». Соединенные Штаты должны просто отстаивать свою позицию в отношении нейтральных прав и «дружеским языком» сообщить Лондону, что он будет нести ответственность за их нарушение.[996] Согласие на блокаду сближало Соединенные Штаты с союзниками. Оно также поощряло британские нарушения нейтральных прав США, что привело к серьёзным проблемам в 1916 году.

В отличие от него, Вильсон занял твёрдую позицию в борьбе с U-boat, ответом Германии на британскую блокаду. В феврале 1915 года Берлин начал кампанию подводных лодок вокруг Британских островов и предупредил, что может пострадать нейтральное судоходство. Вильсон ответил твёрдо, но неопределенно, призвав немцев к «строгой ответственности» за любой ущерб, нанесенный американцам. Намек на будущие кризисы появился в марте 1915 года, когда гражданин США погиб при потоплении британского грузового судна «Фалаба» — инцидент, который Вильсон в частном порядке осудил как «неоспоримое нарушение справедливых норм международного права в отношении невооруженных судов на море».[997]

7 мая 1915 года подводная лодка, затаившаяся у южного побережья Ирландии, за восемнадцать минут отправила на дно британский лайнер класса люкс «Лузитания», унеся жизни двенадцати сотен гражданских лиц, девяносто четыре из которых были детьми (включая тридцать пять младенцев), от ран, переохлаждения и утопления. Тела жертв всплывали на побережье Ирландии в течение нескольких недель. Погибли сто двадцать восемь граждан США. Потопление «Лузитании» оказало огромное влияние на Соединенные Штаты, став одним из тех знаковых моментов, о которых люди потом вспоминают, где они были и что делали. Оно вывело Соединенные Штаты из состояния самодовольства и впервые заставило жителей страны вспомнить о Великой войне. Она вывела внешнюю политику на передний план американского внимания.[998] Некоторые граждане США выразили большое моральное возмущение этим «убийством в открытом море». Бывший президент Теодор Рузвельт осудил немецкое «пиратство» и потребовал войны. После нескольких дней колебаний и тщательного взвешивания альтернатив Вильсон направил в Берлин твёрдую ноту, в которой подтвердил право американцев путешествовать на пассажирских судах, осудил подводную войну во имя «священных принципов справедливости и гуманности» и предупредил, что дальнейшие потопления будут рассматриваться как «преднамеренно недружественные».[999]

Решительная позиция Вильсона была обусловлена растущим страхом перед Германией и, в особенности, заботой о доверии к себе и своей стране. Подозрительность в отношении Германии неуклонно росла в Соединенных Штатах с начала века, особенно в связи с её враждебными намерениями в Западном полушарии. Зверства немцев в нейтральной Бельгии, преувеличенные британской пропагандой, их грубые и шокирующие попытки бомбить гражданское население с воздуха, а также слухи о планах по разжиганию восстания в Соединенных Штатах, иногда подпитываемые высшими берлинскими чиновниками, вызывали страх и гнев среди американцев, в том числе и президента. Война с подводными лодками ещё больше ставила под сомнение элементарную немецкую порядочность. До 1915 года подводные лодки не использовались в военных действиях широко и эффективно. Это новое и, казалось бы, ужасное оружие нарушало традиционные правила ведения морской войны, которые щадили гражданское население. Оно убивало невинных людей — даже нейтралов — без предупреждения. Британия могла выплатить американским купцам компенсацию за захваченное или уничтоженное имущество, но жизни, унесенные подводными лодками, не могли быть восстановлены. Большинство американцев придерживались того, что Вильсон называл «двойным желанием». Они не хотели войны, но и не желали молчать перед лицом столь жестокого посягательства на человеческую жизнь. Республиканцы, казалось, были готовы использовать потопление «Лузитании» в своих целях, если президент не будет отстаивать права и честь нации. Вильсон также не хотел войны, но он понимал, что бездействие принесёт в жертву принципы, которыми он дорожил, и серьёзно повредит его авторитету как внутри страны, так и за рубежом.[1000]

Жесткая позиция Вильсона в отношении «Лузитании» спровоцировала кризис в Вашингтоне и Берлине. Все ещё приверженный строгому нейтралитету, чего бы это ни стоило, Брайан настаивал на том, что американцев необходимо предупреждать о недопустимости путешествий на воюющих судах. Протесты против войны с американскими лодками должны сопровождаться столь же решительными заявлениями о нарушении британцами нейтральных прав США. Когда Вильсон отверг его аргументы, секретарь подал в отставку, лишив кабинет министров важного инакомыслящего. Немцы также утверждали, что справедливость требует от США протестов против блокады, в результате которой голодали европейские дети. Они настаивали, как оказалось, правильно, что «Лузитания» перевозила боеприпасы. Тем не менее канцлер Теобальд фон Бетманн-Хольвег признал, что было важнее не допустить вступления США в войну, чем использовать подводные лодки без ограничений. Когда в августе подводная лодка потопила британское судно «Араб», в результате чего погибли сорок четыре человека, в том числе два американца, Вильсон добился от Берлина публичного обещания воздерживаться от атак без предупреждения на пассажирские суда и обязательства рассмотреть дела «Лузитании» и «Араб» в арбитражном порядке. Президент пережил свой первый кризис в отношениях с Германией, но только благодаря решениям, принятым в Берлине. Он считал, что в будущем Германия может заставить его сделать мучительный выбор между отстаиванием чести США и вступлением в войну.[1001]

После почти годичного перерыва Вильсон весной и летом 1916 года столкнулся с кризисом нейтралитета как с Германией, так и с Великобританией. 24 марта 1916 года подлодка U-boat торпедировала британский пакетбот Sussex, в результате чего погибли восемьдесят пассажиров и были ранены четыре американца. После месячной задержки президент и Роберт Лансинг, преемник Брайана на посту госсекретаря, жестко заявили, что Германия должна прекратить подводную войну, иначе Соединенные Штаты разорвут дипломатические отношения, что, по общему признанию, является предварительным шагом к войне. После непродолжительных дебатов Берлин вновь счел целесообразным пойти на уступки Соединенным Штатам. Суссекское обещание Бетманна-Хольвега, данное в начале мая, обещало больше не совершать внезапных нападений на пассажирские лайнеры. Вильсон одержал большую победу, но тем самым он ещё больше сузил свой выбор. Если бы немецкие лидеры решили, что использование U-boat важнее, чем удержание Соединенных Штатов от войны, он оказался бы перед мрачным выбором: подчинение или разрыв отношений и, возможно, война. Нейтралитет Соединенных Штатов висел на тонкой ниточке.[1002]

Тем временем напряженность в отношениях с Великобританией резко возросла. Кризис был предотвращен в предыдущем году, когда Лондон, объявив хлопок контрабандой, закупил достаточное количество американского урожая для поддержания цен на приемлемом уровне. Жестокое подавление Великобританией ирландского Пасхального восстания весной 1916 года и особенно казнь его лидеров взбудоражили американское мнение, даже среди многих людей, обычно симпатизирующих союзникам. Летом 1916 года союзники ужесточили ограничения в отношении нейтральных судов, конфисковали и вскрыли почту в открытом море. В июле Лондон внес в чёрный список более восьмидесяти американских предприятий, обвиненных в торговле с Центральными державами, тем самым лишив союзные фирмы возможности иметь с ними дело. Вильсон в частном порядке негодовал по поводу «совершенно неоправданных» действий Британии, угрожал занять такую же жесткую позицию в отношениях с Лондоном, как и с Берлином, и осуждал «чёрный список» как «последнюю каплю». Тем временем американские банкиры финансировали Британию на уровне около 10 миллионов долларов в день. Британия покупала американских товаров на сумму более 83 миллионов долларов в неделю, что делало эту страну как никогда тесно связанной с союзниками.[1003]

Кризис нейтралитета спровоцировал масштабную переоценку самых основных принципов американской оборонной и внешней политики. В 1915–16 годах американцы горячо обсуждали адекватность своей военной готовности — впервые с 1790-х годов вопросы национальной безопасности заняли столь заметное место в политическом дискурсе США.[1004] Сторонники готовности, многие из которых были восточными республиканцами, представлявшими крупные финансовые и промышленные интересы, настаивали на том, что оборона Америки неадекватна новому и опасному веку. Утверждая, что военная подготовка американизирует новых иммигрантов и закалит молодёжь, они настаивали на расширении армии и флота. Они пропагандировали свою идею с помощью парадов, книг и пугающих фильмов, таких как «Боевой клич мира», в котором самым наглядным образом изображалось вторжение в Нью-Йорк вражеских войск, не названных по имени, но легко идентифицируемых как немецкие по их шипованным каскам.