Чтение онлайн

Вильсон победил в 1912 году главным образом потому, что республиканцы были расколоты на завсегдатаев партии, которые поддерживали Тафта, и прогрессистов, которые поддерживали все более радикального кандидата Теодора Рузвельта от партии «Бычий лось». Социалист Юджин В. Дебс набрал 6% голосов на этих самых радикальных выборах в истории США. Вильсон пришёл к власти, полностью приверженный своей программе реформ «Новая свобода», которая была направлена на восстановление равенства возможностей и демократии путем тарифной и банковской реформы и ограничения власти крупного бизнеса.[926]

Он также привнес в президентство твёрдые убеждения относительно роли Америки в мире. Он горячо верил, что внешняя политика должна служить широким человеческим интересам, а не узким эгоистическим. Он признавал потребность бизнеса в новых рынках и инвестициях за рубежом, но не видел никакого конфликта между идеалами Америки и её стремлением к собственным интересам, считая, по выражению биографа Кендрика Клементса, что Соединенные Штаты «будут делать хорошо, делая добро».[927] Он в полной мере разделял и даже находил религиозное оправдание традиционной американской вере в то, что провидение выделило его нацию, чтобы показать другим народам, «как они должны идти по путям свободы».[928] Он с восхищением наблюдал за становлением своей страны как мировой державы и считал, что этот новый статус позволяет ей продвигать свои идеалы. Он разделял оптимизм и цели организованного движения за мир. Поначалу он был против захвата Филиппин, но потом согласился, сославшись на то, что такие страны, как США и Великобритания, «органически» расположенные к демократии, должны обучать другие народы самоуправлению.[929] Поклонник консервативного британского политического философа Эдмунда Берка, он опасался беспорядков и насильственных перемен. Как и у себя дома, он рассматривал мощные экономические интересы как препятствия для равных возможностей и демократического прогресса в других странах.[930]

На взгляды Вильсона оказал влияние полковник Эдвард М. Хаус (титул был почетным), богатый техасский политик, который, не занимая официального положения, оставался его единомышленником и ближайшим советником до последних лет президентства. Невысокого роста, тихий и сдержанный, Хаус разбирался в людях и был искусным закулисным оператором. Его устремления раскрылись в анонимно опубликованном романе «Филипп Дру: Администратор», повествующем о кентуккийце и выпускнике Уэст-Пойнта, который, уладив особые интересы у себя дома, начал вместе с Великобританией крестовый поход против Германии и Японии за разоружение и снятие торговых барьеров.[931]

Искренние и глубоко прочувствованные стремления Вильсона к построению лучшего мира страдали от определенной культурной слепоты. Ему не хватало опыта в дипломатии и, следовательно, понимания её границ. Он мало путешествовал за пределами Соединенных Штатов и мало знал о других народах и культурах, кроме Великобритании, которой он очень восхищался. Особенно в первые годы своего правления ему было трудно понять, что благонамеренные усилия по распространению американских ценностей могут быть расценены в лучшем случае как вмешательство, а в худшем — как принуждение. Его кругозор ещё больше сузился из-за ужасного бремени расизма, распространенного среди элиты его поколения, которое ограничивало его способность понимать и уважать людей с другим цветом кожи. Прежде всего, он был ослеплен своей уверенностью в благости и судьбе Америки. «Наступила новая эпоха, которую никто не может предсказать», — писал он в 1901 году. «Но прошлое — это ключ к ней, а прошлое Америки лежит в центре современной истории».[932]

Будучи ученым, Вильсон писал, что власть президента во внешней политике «очень абсолютна», и он на практике исполнил то, что проповедовал, расширив президентские полномочия даже за пределы прецедентов TR. Его увлекала задача руководства великой нацией в неспокойные времена. В начале своего президентства он с волнением писал другу о «толстой пачке депеш», с которой он сталкивался каждый день после обеда, — «многообразии проблем, которые могут возникнуть во внешних делах нации в период всеобщего беспокойства и трудностей». Он не доверял Государственному департаменту и даже презирал его, однажды пожаловавшись, что депеши, написанные там, не были написаны на «хорошем и понятном английском». Как профессор, которым он был, он исправлял их и возвращал для повторного представления. Большую часть дипломатической переписки он составлял на собственной пишущей машинке и решал некоторые важные вопросы, не советуясь ни с Госдепартаментом, ни со своим кабинетом.[933] Первые шаги Вильсона в мире дипломатии многое говорят о том, какие идеи и идеалы он привнес в свой кабинет. Его назначение Уильяма Дженнингса Брайана на пост государственного секретаря было политически оправданным в свете авторитета Великого простолюдина в Демократической партии и его решающей роли в предвыборной кампании 1912 года. Он следовал давней традиции назначать лидера партии на этот важный пост. Брайан много путешествовал, в том числе совершил кругосветное путешествие в 1906 году. По крайней мере, в этом отношении он был более квалифицирован, чем Вильсон, для формирования внешней политики США. Даже больше, чем Вильсон, Брайан верил, что христианские принципы должны лежать в основе внешней политики. Будучи давним сторонником умеренности, он привлек внимание дипломатического сообщества, отказавшись подавать алкоголь на официальных мероприятиях (российский посол утверждал, что не пробовал воду в течение многих лет и пережил одно мероприятие, только набравшись кларета перед приездом).[934] Вильсон и Брайан заключили договор с Колумбией, в котором извинялись и предлагали денежную компенсацию за роль США в панамской революции. Этот благонамеренный и поистине замечательный шаг, естественно, вызвал крики ярости со стороны «Буйного всадника» Теодора Рузвельта и достаточную оппозицию в Сенате, чтобы договор не был ратифицирован. Зато он вызвал горячие аплодисменты в Латинской Америке. В своей важной речи в Мобиле, штат Алабама, в октябре 1913 года Вильсон недвусмысленно осудил экономический империализм и дипломатию США в Латинской Америке, связав эксплуататорские интересы, ставшие жертвами других народов, с интересами банкиров и корпораций, с которыми он боролся у себя дома, и пообещав заменить эту старую «унизительную политику» новой политикой «симпатии и дружбы».[935]

Когда война охватила Европу, Вильсон и Брайан пытались реализовать идеи, давно отстаиваемые движением за мир. Согласие Брайана на службу было обусловлено свободой заключать «договоры об охлаждении». В 1913–14 годах, когда Европа, по иронии судьбы, устремилась к войне, он провел переговоры с двадцатью странами — в том числе с Великобританией и Францией — по договорам, призванным предотвратить перерастание кризисов в военные конфликты. Если дипломатия не срабатывала, страны передавали свои споры на изучение международной комиссии и воздерживались от войны до завершения её работы. Критики, как тогда, так и впоследствии, называли эти договоры бесполезными или даже хуже того, они действительно были пронизаны исключениями и оговорками. Тем не менее Брайан считал их венцом своей карьеры. Вильсон отнесся к ним более серьёзно после начала Великой войны и даже пришёл к выводу, что они могли бы её предотвратить. Брайановские договоры ознаменовали собой первый шаг Вильсона к интернационалистской внешней политике.[936]

Поиск Панамериканского пакта показывает в микрокосмосе более масштабные замыслы Вильсона и препятствия, с которыми они столкнулись за рубежом. Первоначально предложенная Брайаном в конце 1913 года, эта идея была принята президентом после начала войны в Европе. Рассматривая её как средство сохранения мира после войны, он переписал её на собственной печатной машинке. Пакт предусматривал взаимные гарантии политической независимости и территориальной целостности стран полушария «при республиканском правительстве», а также контроль правительств стран-участниц над производством и распределением оружия и боеприпасов. Позже он связал пакт с усилиями США по расширению торговли в Латинской Америке. Представленный сначала Аргентине, Бразилии и Чили, он вызвал подозрения. Чили особенно опасалась, что её согласие повлияет на продолжающийся пограничный спор с Перу. Более того, политики были встревожены огромным расширением американской торговли и опасались, что, несмотря на успокаивающие слова, Вильсон не меньше своих предшественников желает экономически доминировать в полушарии и может использовать положение, призывающее к республиканскому правлению, для навязывания американских ценностей. Возражения Чили задержали рассмотрение договора; военная интервенция США в Мексике обрекла его на провал. Договор стал основой для последующих предложений Вильсона о создании Лиги Наций.[937]

II

С самого начала Вильсон столкнулся со сложными проблемами, порожденными революцией. Эти потрясения начала XX века вспыхнули сначала в Восточной Азии и Латинской Америке. Хотя их объединяла цель — свержение устоявшихся порядков, они были столь же разнообразны, как и страны, в которых они происходили. В Китае реформаторы, вдохновленные Японией и Западом, стремились заменить монархический, феодальный строй современным национальным государством. В Мексике революционеры из среднего и низшего класса бросили вызов власти укоренившихся экономических и политических интересов и католической церкви. В каждом случае националисты стремились устранить или хотя бы ограничить власть иностранных интересов, которые подрывали суверенитет и экономическую независимость их страны.

Реакция Вильсона на эти революции показала его благие намерения и трудности их реализации. Традиционно Соединенные Штаты симпатизировали революциям, по крайней мере в принципе, но когда они становились насильственными, радикальными или угрожали интересам США, они призывали к порядку или пытались направить их в умеренное русло.[938] В случае с Китаем и Мексикой Вильсон явно симпатизировал силам революции. Он лучше, чем большинство американцев, понимал, как они выражают стремление людей к экономическому и политическому прогрессу. Даже в Центральной Америке он надеялся воспользоваться возможностью улучшить положение народов. «Этноцентрический гуманизм» Вильсона не понимал, что, стремясь управлять будущим этих народов, он ограничивает их способность самим решать свою судьбу. Его самонадеянное вмешательство не учитывало их собственную национальную гордость и устремления.[939]

После десятилетней агитации националисты-реформаторы в конце 1911 года свергли ослабевший режим Цин. Вступив в должность, Вильсон с энтузиазмом и оптимизмом отреагировал на китайскую революцию. Верный своим реформаторским инстинктам и черпая информацию в основном у миссионеров, он пришёл к выводу, что Китай «пластичен» в руках «сильных и способных западных людей». Он и Брайан считали, что Соединенные Штаты должны служить «другом и примером» в продвижении Китая к христианству и демократии. Они также согласились с тем, что туда должны быть направлены «люди с ярко выраженным христианским характером».[940] Вильсон предпринял смелые шаги, чтобы помочь Китаю. В марте 1913 года, не посоветовавшись с Государственным департаментом, он вывел Соединенные Штаты из международного консорциума банкиров, созданного Тафтом и Ноксом для предоставления займов Китаю. Будучи уверенным, что европейцы предпочитают слабый и разделенный Китай, через неделю, не посоветовавшись с ними, он признал Китайскую республику, созданную сильным человеком Юань Ши-к’аем. Открытая дверь, провозгласил он, была «дверью дружбы и взаимной выгоды… единственной дверью, в которую мы хотим войти».[941]

Жесты Вильсона ничего не изменили в суровых реалиях Китая. На ранних этапах революция не принесла существенных изменений. Массы не были вовлечены в процесс. Лидеры стремились к собственной власти, а не к построению современного государства. Реформаторы боролись друг с другом, правительство Юаня было в лучшем случае шатким. Державы стремились использовать слабость Китая для расширения своего влияния. Продолжение участия США в консорциуме могло бы помочь сдержать японские и европейские амбиции. Таким образом, выход Вильсона из консорциума с благими намерениями принёс не только пользу, но и вред. Впоследствии он отклонил просьбу Китая о предоставлении займов, ясно показав пределы американской поддержки.