Чтение онлайн

С другой стороны, пацифисты, социальные реформаторы, аграрии Юга и Среднего Запада осуждали готовность как схему, призванную набить карманы крупного бизнеса и приковать нацию к милитаризму. Они заявили, что выступают за «реальную защиту от реальных опасностей, но не за абсурдную „готовность“ к гипотетическим опасностям». Они предупреждали, что рассматриваемые программы станут гигантским шагом к войне.[1005] Популярные песни, такие как «Я не растил своего мальчика, чтобы он был солдатом», выражали их настроения. Разногласия нашли отражение в Конгрессе, где к началу 1916 года предложения Вильсона о «разумном» увеличении численности вооруженных сил погрязли в спорах.

Опасаясь, что Америка может быть втянута в войну, и находясь перед угрозой переизбрания, Вильсон в 1916 году с запозданием взял на себя руководство делом, которое ранее игнорировал, преодолев один из самых сложных законодательных заторов своего первого срока. Чтобы заручиться поддержкой своей программы, он отправился в ораторское турне по Северо-Востоку и Среднему Западу, стремясь донести до нации опасность, которую представляет собой мир, охваченный войной. Под гром оваций он призывал к увеличению военных расходов — в какой-то момент даже к созданию «несравненно величайшего военно-морского флота в мире». Вернувшись в Вашингтон, он умело провел законопроект через разделенный Конгресс. «Ни один человек не должен говорить ни одному законодательному органу: „Вы должны принять мой план или вообще никакого“», — заявил он в одном случае. Это поразительное заявление, учитывая его позицию в отношении Лиги Наций в 1919 году. Закон о национальной обороне от июня 1916 года увеличил численность регулярной армии до 223 000 человек в течение пяти лет. Он усилил Национальную гвардию до 450 000 человек и ужесточил федеральный контроль. Закон о расширении военно-морского флота установил трехлетнюю программу строительства, включающую четыре линкора типа «дредноут» и восемь крейсеров в первый год. Ярые сторонники готовности, такие как Теодор Рузвельт, отвергли программу Вильсона как «законодательство о кремневых замках», меры, более подходящие для восемнадцатого века, чем для двадцатого. «Соединенные Штаты сегодня становятся самой милитаристской военно-морской нацией на земле», — кричали критики из другой крайности. На самом деле компромисс Вильсона идеально соответствовал национальным настроениям и значительно расширил военную мощь США. Удивительно прогрессивный закон о доходах успокоил левых критиков, переложив почти все бремя на богатых с помощью дополнительного налога и налога на наследство.[1006]

Великая война также вызвала дебаты об основных принципах внешней политики, которые будут бушевать до Второй мировой войны и в измененном виде сохранятся после неё. Нарушая священные традиции, те, кого стали называть интернационалистами, настаивали на том, что американский образ жизни может быть сохранен только через активное, постоянное участие в мировой политике. Консервативные интернационалисты, такие как бывший президент Уильям Говард Тафт и высокопоставленный государственный деятель Элиху Рут, в основном республиканцы и влиятельные люди из высшего класса, уже давно выступали за международное право и арбитраж. В ответ на войну они приняли все ещё расплывчатые понятия коллективной безопасности. Будучи в целом сторонниками союзников, они рассматривали поражение Германии как первый шаг к новому мировому порядку. В июне 1915 года, во время кризиса на «Лузитании», Тафт объявил о создании Лиги принуждения к миру, чтобы способствовать созданию мирового парламента, членом которого должны были стать Соединенные Штаты, который бы изменил международное право и использовал арбитраж для разрешения споров. Консерваторы также выступали за наращивание военной мощи США и её использование для защиты жизненно важных интересов страны. Прогрессивные интернационалисты, напротив, горячо настаивали на том, что мир необходим для обеспечения продвижения внутренних реформ, которыми они дорожили: улучшение условий труда, законы о социальной справедливости, права женщин. Либеральные реформаторы, такие как социальный работник Джейн Аддамс и журналист Освальд Гаррисон Виллард, энергично выступали за прекращение Великой войны путем переговоров, устранение гонки вооружений и экономических причин войны, обязательный арбитраж, использование санкций для сдерживания и наказания агрессии, а также создание «концерта наций» для замены баланса сил.[1007]

В ответ на новый интернационализм начал формироваться самосознательный изоляционизм, и слово «изоляционизм» прочно вошло в политический лексикон нации. Ранее невмешательство в европейскую политику и войны было само собой разумеющимся. Но угроза, которую представляла собой Великая война, и зарождение интернационалистских настроений породили идеологию изоляционизма, которую наиболее рьяно продвигал Брайан, чтобы сохранить давнюю традицию невмешательства Америки как способ защиты образа жизни нации.[1008]

В то время как фанатики Демократической партии во время предвыборной кампании 1916 года энергично продвигали лозунг «Он уберег нас от войны», Вильсон начал формулировать интернационалистскую позицию, а также революционную концепцию, согласно которой Соединенные Штаты должны занять лидирующую позицию в мировых делах. В речи, которую полковник Хаус в июне 1916 года назвал «вехой в истории», он поклялся, что США готовы «стать партнером в любом возможном объединении наций» для поддержания мира.[1009] «Мы — часть мира», — провозгласил он в Омахе в начале октября; «ничто, что касается всего мира, не может быть для нас безразличным». «Великая катастрофа», вызванная войной, добавил он позднее, заставила американцев признать, что они живут в «новую эпоху» и поэтому должны действовать «не в соответствии с традициями прошлого, а в соответствии с потребностями настоящего и пророчествами будущего». Соединенные Штаты больше не могли отказываться играть «великую роль в мире, которая была провидчески предназначена для неё… Мы должны служить всему миру».[1010]

Вскоре после победы на перевыборах над республиканцем Чарльзом Эвансом Хьюзом мрачный Вильсон, опасаясь, что Соединенные Штаты могут быть втянуты в войну, удвоил свои усилия по прекращению европейской борьбы. Дважды до этого он отправлял Хауса — «мою вторую личность» — с миротворческими миссиями в Европу. Переизбрание укрепило его руки, и он начал продвигать идею заключения общего мирного соглашения, включающего важную роль Соединенных Штатов. В декабре 1916 года он предложил обеим сторонам заявить о своих военных целях и принять добрые услуги США в переговорах об урегулировании.

В драматическом обращении к Сенату 22 января 1917 года Вильсон изложил свои революционные идеи о справедливом мире и новом мировом порядке. Обращаясь к воюющим сторонам, он красноречиво призывал к «миру без победы» — единственному способу гарантировать, что стремление проигравшего к реваншу не вызовет новой войны. С точки зрения послевоенного мира, «сообщество силы» должно заменить баланс сил, старый порядок милитаризма и политику силы. Должно быть признано равенство великих и малых наций. Ни одно государство не должно навязывать свою власть другому. Новый мировой порядок должен гарантировать свободу морей, ограничить вооружения и обеспечить право всех народов на формирование собственного правительства. Самое главное, Вильсон выступал за заключение «пакта» о международной организации, которая должна гарантировать, что «никакая подобная катастрофа никогда больше нас не постигнет». Выступая перед своей внутренней аудиторией, президент выдвинул идею, все ещё еретическую для большинства американцев, о том, что их страна должна играть ключевую роль в создании и поддержании послевоенного урегулирования. Без её участия, утверждал он, никакой «договор о мире, основанный на сотрудничестве», не сможет «обеспечить будущее без войны». Он также подчеркнул своей внутренней аудитории, что его предложения соответствуют американским традициям. Принципы «президента Монро» станут «доктриной всего мира». «Это американские принципы, американская политика…», — заключил он звонкими фразами. «Они являются принципами человечества и должны преобладать».[1011]

Речь Вильсона «одновременно поражала смелостью видения нового мирового порядка», — писал историк Роберт Зигер, — «и была удивительно оторвана от горьких реалий европейских полей сражений».[1012] Его усилия по содействию переговорам провалились. Его приравнивание военных целей союзников к целям Германии возмутило Лондон и Париж. Когда откровенно просоюзнический Лансинг попытался исправить ущерб несанкционированным публичным заявлением, он привел в ярость Вильсона и вызвал подозрения Германии. Как бы то ни было, к началу 1917 года ни одна из воюющих сторон не согласилась бы на посредничество США или компромиссный мир. Обе стороны ужасно страдали в кишащих крысами и болезнями окопах Европы — «это огромное жуткое состязание систематизированного разрушения», как назвал его Вильсон.[1013] Сражения на истощение в 1916 году были особенно ужасающими. Британия понесла четыреста тысяч потерь в наступлении на Сомме, шестьдесят тысяч за один день, не изменив при этом своей тактической позиции. Немцы называли пятимесячную борьбу за Верден «сосисочной мясорубкой», французы — «топкой». Обе стороны понесли около миллиона потерь. Число немецких и французских убитых в Вердене превысило общее число погибших в Гражданской войне в США.[1014] К концу года обе стороны были измотаны.

По мере того как росли затраты крови и сокровищ, отношение к войне ожесточалось. В декабре 1916 года Дэвид Ллойд Джордж, поклявшийся сражаться «до победного конца», возглавил коалиционное правительство Великобритании и ответил на предложение Вильсона списком условий, неприемлемых для Центральных держав. Немцы дали понять, что заявят о своих военных целях только на общей конференции, на которую Вильсон приглашён не будет. Тем временем, что более зловеще, немецкие лидеры наконец-то согласились с доводами военно-морского флота о том, что с сотней подводных лодок, имеющихся в распоряжении, тотальная кампания подводных лодок может выиграть войну до того, как вмешательство США окажет какое-либо влияние. 31 января Берлин объявил о начале неограниченной подводной войны.[1015]

Вильсон столкнулся с ужасной дилеммой. Ошеломленный этими событиями, он в частном порядке назвал Германию «безумцем, которого следует обуздать». Но он не хотел вступать в войну. Он по-прежнему считал, что компромиссный мир, в результате которого ни одна из сторон не одержит победу, будет наилучшим образом способствовать стабильному послевоенному миру. По его мнению, было бы «преступлением», если бы Соединенные Штаты «втянули себя в войну до такой степени, чтобы сделать невозможным последующее спасение Европы». Учитывая его предыдущие угрозы, у него не было другого выбора, кроме как разорвать отношения с Германией, что он и сделал 3 февраля. Несмотря на настоятельные просьбы Хауса и Лансинга, он все же отказался просить об объявлении войны. Он продолжал настаивать на том, что может иметь большее влияние в качестве нейтрального посредника, чем в качестве воюющей стороны. Он понимал, что его нация по-прежнему глубоко расколота и что многие американцы против вступления в войну. Уже 25 февраля он обвинил ястребов войны в своём кабинете в том, что они действуют на основе устаревших принципов «Кодекса Дуэлло».[1016] События подтолкнули его к роковому решению. Печально известная телеграмма Циммермана, переданная Соединенным Штатам Британией в конце февраля, показала, что Германия предложила Мексике союз, в обмен на который она могла бы «отвоевать свои бывшие территории в Техасе, Нью-Мексико и Аризоне». Этот документ подогрел антигерманские настроения в Америке и усилил и без того ярко выраженное недоверие Вильсона к Берлину.[1017] В середине марта U-boats потопили три американских торговых судна, в результате чего погибли пятнадцать американцев. С практической точки зрения Германия находилась в состоянии войны с Соединенными Штатами. Неохотно и очень болезненно Вильсон пришёл к выводу, что войны не избежать. Немцы неоднократно и жестоко нарушали американские права в открытом море. Неспособность ответить после предыдущих угроз подорвала бы его позиции за рубежом и открыла бы его для политических нападок внутри страны. Вильсон уже давно пришёл к выводу, что Соединенные Штаты должны играть центральную роль в установлении мира. Капитуляция в вопросе о подлодках продемонстрировала бы их непригодность к этой роли. Многократное нарушение Германией своих обещаний и её интриги, о которых свидетельствует телеграмма Циммермана, ясно показали Вильсону, что ей нельзя доверять. Только путем активного вмешательства, рассуждал он, можно было использовать влияние США для установления справедливого послевоенного порядка. Война была нежелательна, но, по крайней мере, она дала бы Соединенным Штатам право голоса за столом переговоров о мире. В противном случае, говорил он Аддамс, он мог бы только «звонить через щель в двери».[1018] Двигаясь медленно, чтобы дать возможность общественному мнению сплотиться вокруг него, Вильсон к концу марта пришёл к выводу, что должен вмешаться в войну.

2 апреля 1917 года президент выступил перед собравшимися палатами Конгресса с просьбой объявить войну Германии. В тридцатишестиминутной речи он осудил «жестокое и нечеловеческое» нарушение Германией американских прав и назвал её «бессмысленное и массовое уничтожение жизней некомбатантов» «войной против человечества». Соединенные Штаты не могут «выбрать путь подчинения», — заметил он. Они должны принять состояние войны, которое «было навязано им». В заключение он произнёс потрясающую риторику, которая будет звучать в веках. «Страшно вести этот великий мирный народ к войне», — признал он. Но «право дороже мира, и мы будем бороться за то, что всегда было дорого нашим сердцам, за демократию, за право тех, кто подчиняется власти, иметь право голоса в своих правительствах, за права и свободы малых народов, за всеобщее господство права таким объединением свободных людей, которое принесёт мир и безопасность всем народам и сделает, наконец, свободным сам мир». Как неоднократно подчеркивали критики, Вильсон ставил перед собой цели, недостижимые для любого человека или нации. Возможно, он считал, что такие возвышенные цели необходимы для того, чтобы сплотить все ещё разделенную нацию для принятия беспрецедентных в её истории мер. Возможно, он ставил перед собой столь высокие цели, чтобы оправдать в своём воображении ужасы, которые, как он знал, принесёт война. В любом случае он поставил перед собой и своей нацией невыполнимую задачу, которая приведет к большому разочарованию.[1019]