Чтение онлайн

К тому времени, когда Вильсон вернулся на родину, все линии уже сформировались. Опросы редакторов газет и резолюции законодательных собраний штатов — единственные на тот момент показатели общественного мнения — свидетельствовали о сильной поддержке предложений президента, но появилась и оппозиция. Прогрессивные интернационалисты, ключевые союзники Вильсона в 1916 году, были глубоко разочарованы его молчаливым согласием на подавление гражданских свобод в военное время. Их также возмущало «безумие Версаля», кажущийся отказ Вильсона от Четырнадцати пунктов и его поддержка Лиги, которая, казалось, была призвана скорее поддерживать, чем реформировать старый порядок мировой политики. В их ряды входили некоторые из ведущих интеллектуалов страны, которые приводили весьма внятные аргументы, которые другие противники использовали с разрушительным эффектом.[1067] Этнические группы выплескивали негодование по поводу обращения с их родными землями: Американцы немецкого происхождения осуждали карательный договор и «Лигу проклятий»; американцы итальянского происхождения осуждали противодействие Вильсона территориальным претензиям Италии; американцы ирландского происхождения нападали на него за то, что он не смог даже рассмотреть вопрос о свободе для их родины, и предупреждали, что Статья X будет использована для подавления законных националистических движений и предотвращения отправки американских денег в Ирландию.[1068] Националисты, все ещё пылавшие страстями Великого крестового похода против автократической Германии, в раздутой риторике предупреждали, что Лига Вильсона уступит суверенитет США мировому органу.

Вопрос будет решаться в Сенате, где действует сложнейшая система сил. Республиканцы имели большинство всего в два голоса. Хотя большинство из них соглашались с участием в международных организациях в той или иной форме — более того, их партия была инициатором таких усилий, — они не были склонны некритично принимать предложения Вильсона или отдавать ему крупную победу накануне президентских выборов. Многие республиканцы возмущались отстраненностью и высокомерием Вильсона и с недоверием относились к тому, что прогрессивный сенатор Джордж Норрис назвал его «стремлением к власти».[1069]

Самое главное, что республиканцы расходились с президентом по ключевым вопросам существа. Четырнадцать сенаторов-республиканцев, так называемые «непримиримые», выступали против вступления в Лигу в любой форме. Они представляли различные географические регионы и политические философии и выступали против Вильсона по разным причинам. Некоторые, как Норрис, считали, что Соединенные Штаты должны использовать своё влияние для содействия разоружению и помощи угнетенным народам. Небрасканец первоначально поддерживал мирные усилия Вильсона, но его разочаровали условия договора, особенно Шаньдун, который он осудил как «позорное изнасилование невинного народа».[1070] Он опасался, что лига увековечит статус-кво и привяжет Соединенные Штаты к реакционным великим державам. Консервативные националисты, такие как бывший государственный секретарь Филандер Нокс, считали Лигу безнадежно утопичной и утверждали, что интересы США лучше всего защищать, используя военную силу в сотрудничестве с дружественными государствами. Ярые сторонники односторонних действий, такие как сенаторы Хайрем Джонсон из Калифорнии и Уильям Бора из Айдахо, выражали ужас при мысли о передаче свободы действий США всемирной организации. «Что нам нужно, — утверждал Бора, — так это… свободная, ничем не ограниченная нация, вновь проникнутая национальным духом; не изоляция, а свобода поступать так, как наш собственный народ считает разумным и справедливым».[1071]

Большинство республиканцев согласились с Лигой в той или иной форме. Группа сторонников мягких оговорок, в основном со Среднего Запада, умеренных по взглядам и поведению, добивалась лишь незначительных изменений, которые защищали бы суверенитет США, уточняли и ограничивали обязательства по Статье X. Эти республиканцы заложили основу для компромисса, но они не могли зайти слишком далеко, опасаясь ущемления интересов своей партии. Более многочисленная группа сторонников строгих оговорок во главе с Лоджем поднимала вопросы о Лиге. Некоторые сомневались, что она сработает: Нельзя ожидать, что национальные государства передадут суверенитет непроверенной международной организации и не пошлют войска для выполнения Статьи X, если только их жизненно важным интересам не будет угрожать опасность. Другие предупреждали, что Лига вовлечет Соединенные Штаты в споры, которые их не касаются, подорвет их господство в Западном полушарии, поставит под угрозу контроль над внутренними вопросами, такими как иммиграция и тарифная политика, и отберет у Конгресса право объявлять войну. Хотя они готовы были одобрить участие США в Лиге, они хотели более сильных оговорок для защиты их суверенитета и ослабления обязательств по Статье X, которые они рассматривали как неприемлемый отход от американских традиций.[1072]

Оппозиция перехватила инициативу ещё до возвращения Вильсона из Парижа. Непримиримые финансировались миллионерами-промышленниками Генри Клеем Фриком и Эндрю Меллоном и развернули общенациональную кампанию, разослав тысячи брошюр, обличающих «Зло со святым именем», и произнеся сотни речей, многие из которых апеллировали к расовым и националистическим предрассудкам американцев. Сенатор Джозеф Медилл Маккормик из Иллинойса предупреждал, что супергосударство Вильсона приведет к тому, что «эффективные и экономичные японцы будут управлять нашими уличными железными дорогами… Уборщики-индусы в наших офисах и квартирах… китайские ремесленники, забивающие заклепки, соединяющие бревна, укладывающие кирпичи при строительстве наших зданий». Бора утверждал, что через Лигу Соединенные Штаты «вернут Георгу V то, что они отняли у Георга III».[1073]

Тем временем председатель Комитета по международным отношениям Лодж укомплектовал свой комитет республиканцами, выступающими против Лиги, в том числе шестью непримиримыми. Его стратегия заключалась в том, чтобы тянуть время, позволяя оппозиции нарастать, а затем добиться поражения договора или его одобрения с существенными оговорками. Лодж потратил шесть недель на чтение огромного документа вслух перед своим комитетом. Он пригласил для дачи показаний большое количество свидетелей, большинство из которых были настроены враждебно, включая Лансинга, который порвал с Вильсоном в Париже, и представителей недовольных этнических групп.

В начале борьбы Вильсон не был бескомпромиссным. Во время февральской поездки из Европы он встречался с членами комитетов по иностранным делам обеих палат Конгресса, объяснял свои предложения по созданию Лиги Наций и пытался снять возражения. Твёрдо отвечая таким ярым противникам, как Лодж, он в то же время стремился смягчить позиции умеренных, таких как Тафт. Более того, он привёз в Париж для обсуждения со своими коллегами предложения, выдвинутые бывшим президентом. Но были пределы, за которые он не хотел выходить, в первую очередь обязательства по статье X. Временами он бросал вызов своим критикам. На драматической встрече 19 августа, единственном случае, когда комитет Конгресса когда-либо подвергал президента прямому допросу, Комитет по международным отношениям встречался с Вильсоном в Белом доме в течение трех часов. Тон был вежливым, хотя некоторые сенаторы пытались выудить из президента информацию, которую можно было бы использовать против него. Но встреча не изменила ни одного мнения и не дала никаких подвижек к компромиссу.[1074]

Оказавшись перед лицом возможного поражения и ошибочно полагая, что народная поддержка сможет сдвинуть с места непокорных сенаторов, и без того слабый Вильсон, вопреки совету своей жены Эдит (на которой он женился в 1915 году) и личного врача, решил обратиться к нации. Маккинли сделал то же самое в 1898 году, чтобы заручиться поддержкой Парижского договора. В 1916 году Вильсон совершил аналогичную поездку, чтобы добиться принятия закона о готовности к войне. В сентябре в Колумбусе, штат Огайо, он начал десятитысячемильную поездку по Западу. За двадцать один день он произнёс сорок две речи, все без микрофона, и сделал множество других публичных выступлений. Выступая перед большими и в целом восторженными толпами, он страстно защищал Лигу наций — «единственную возможную гарантию от войны», как он её называл. Альтернативой, предупреждал он, станут новые иностранные войны и государство национальной безопасности, которое может угрожать американской демократии. Он пытался развеять опасения по поводу Статьи X, заметив однажды, что американские войска не будут отправлены на Балканы или в Центральную Европу — «Если вы хотите потушить пожар в Юте, вы не посылаете пожарную машину в Оклахому». Часто он затрагивал эмоции своих слушателей, выделяя в аудитории матерей молодых людей, погибших в бою. Он призывал американцев принять на себя ответственность за мировое лидерство.[1075]

К тому времени, когда 25 сентября президент добрался до Пуэбло, штат Колорадо, он был измотан и страдал от сильных головных болей. После выступления, которое оказалось последней речью тура, он упал в обморок. Неохотно признав, что не может больше ехать: «Я просто чувствую, что разрываюсь на части», — он выглянул в окно поезда и разрыдался. Неделю спустя, вернувшись в Вашингтон, он перенес обширный инсульт, в результате которого частично ослеп и оказался парализованным на левую сторону.[1076]

В течение следующих двух месяцев договор потерпел поражение. Ораторское турне было во многом личным успехом, но оно ничего не изменило в Сенате. Вильсон едва мог функционировать. Хотя его жена и врач оградили его от проблем и скрыли от правительства и нации степень его недееспособности, он не мог обеспечить лидерство на самом критическом этапе одной из самых важных политических битв в истории США. Возможно, болезнь сделала его менее склонным к компромиссам.[1077]

По иронии судьбы, хотя подавляющее большинство сенаторов выступало за создание Лиги в той или иной форме, друзья и враги объединились, чтобы не допустить участия Соединенных Штатов. Пока Вильсон находился в турне, Комитет по международным отношениям представил доклад большинства, в котором предлагалось сорок пять поправок и четыре оговорки. Демократы и сторонники мягких оговорок отклонили поправки, но голоса были близки, что говорит о предстоящих трудностях. В октябре Лодж сообщил о договоре с четырнадцатью оговорками — число не было случайным! Ратификация должна была зависеть от принятия договора тремя из четырех союзных держав. Наиболее существенные оговорки исключали доктрину Монро и внутренние вопросы из юрисдикции Лиги, позволяли странам-членам выходить из договора и серьёзно ограничивали обязательства США по статье X. Соединенные Штаты не принимали на себя обязательств по защите территориальной целостности или политической независимости любой страны. Военно-морские или военные силы Соединенных Штатов не могли быть развернуты без прямого одобрения Конгресса. Оговорка фактически уничтожила ключевое положение о коллективной безопасности. Она выходила за рамки того, чего хотели сторонники мягких оговорок, но они скорее пошли на это, чем перечеркнули решение партии по важнейшему вопросу.[1078] Угроза поражения создавала возможность для компромисса, но Уилсон отказался идти на него. Хичкок подошел к нему накануне голосования и обнаружил, что он не может сдвинуться с места. Он настаивал на том, что статья X — то, что он назвал «штырем всей структуры», — имеет важнейшее значение для концепции коллективной безопасности. Без неё не будет нового мирового порядка, а лишь возврат к старому стилю силовой политики. Он поклялся, что если договор будет принят с оговорками, то он уничтожит его карманным вето. Казалось, он почти приветствовал поражение. Вина за это будет возложена на Лоджа и республиканцев. Полагая, что общественность все ещё поддерживает его, Вильсон рассуждал, что выборы 1920 года можно будет превратить в «великий и торжественный референдум» по благородному делу. Временами в эти недели он даже подумывал о том, чтобы баллотироваться на третий срок. Казалось, он потерял связь с политическим настроением нации и даже с реальностью.[1079] Непреклонность Вильсона предрешила судьбу договора. Перед переполненными палатами 18 и 19 ноября, в самые драматичные дни в истории Сената, тридцать четыре республиканца и четыре демократа проголосовали за договора с оговорками. Остальные демократы вместе с «Непримиримыми» набрали пятьдесят пять голосов против. На втором голосовании, состоявшемся вскоре после этого, «непримиримые» присоединились к сторонникам строгих оговорок, чтобы отклонить договор в том виде, в каком его представил Вильсон, — 38 голосов «за», 53 «против».[1080]

Шок от открытого поражения вызвал в Конгрессе и в стране стремление к компромиссу, но оно ни к чему не привело. Вильсон начал оправляться от инсульта, но его улучшение не привело к возвращению к полноценному лидерству или готовности идти на компромисс. Он видел, что его оппоненты стремятся уничтожить его интернационалистскую программу. Квалифицированные обязательства, которые они предлагали, были для него совершенно неприемлемы. Молодой и здоровый Вильсон мог бы спасти что-то из своего детища, но первые этапы выздоровления, похоже, усилили его непокорность. Объявив оппозицию «нуллификаторами», он поклялся, что «не пойдёт ни на какие компромиссы и уступки», оставив республиканцам «безраздельную ответственность» за судьбу договора. В письме Хичкоку, опубликованном в прессе 8 марта, он настаивал на том, что любая оговорка, ослабляющая статью X, «подрезает самое сердце и жизнь самого Пакта», что любое соглашение, не гарантирующее независимость членов, является «бесполезным клочком бумаги».[1081] Приверженцы мягких оговорок настаивали на компромиссе с Лоджем, но непримиримые угрожали покинуть партию, и сенатор от Массачусетса держался твёрдо. Некоторые демократы в конце концов пошли на разрыв с Вильсоном, предпочтя измененный договор его полному отсутствию, но этого было недостаточно. Когда 19 марта 1920 года состоялось финальное голосование, восьми демократам-диссидентам и республиканцам, придерживающимся оговорок, не хватило всего семи голосов, чтобы получить большинство в две трети голосов, необходимое для принятия договора с оговорками Лоджа.[1082]