Чтение онлайн

— Ну что ты зависла? — спросил Маэстро. — Выходи. Я через пятнадцать минут подъеду. На том же месте. На лавочке у киоска с мороженым встретимся.

— Хорошо. Буду скоро, — ответила Полина и положила трубку.

Потом развернулась и молча, в гробовой тишине лекционного зала, где слышен был каждый её шаг, вышла.

Я стоял на крыльце университета и всё звонил и звонил Полине. В трубке равнодушный женский голос сообщал, что абонент временно недоступен, и предлагал оставить сообщение на голосовой почтовый ящик.

— Чёрт, возьми трубку. Какого хрена… — прошипел я и, не убирая телефон, пошёл внутрь.

В просторном холле за стойкой сидел престарелый охранник с бляхой на груди. Я подошёл к нему и показал фотографию дочери, ту самую, что забрал там, на заброшенном заводе.

— Видел её?

Охранник глянул на снимок, потом на меня, и сразу насупился.

— А кто её спрашивает? И зачем тебе она?

— Так видел или нет? — жёстче спросил я.

Он поморщился и потянулся к телефону.

— Сейчас ментов вызову. Ходят тут всякие, на студенточек заглядываются…

— Свои, — я показал ему удостоверение.

— А, ну с этого бы и начинал. Натворила чего?

— Нет. Она моя дочь.

— О как, — хмыкнул он. — Ни за что бы не подумал. Да видел я Полинку. Личность она заметная у нас в заведении.

— Когда?

— Так только что вышла. Ну, может, с минуту назад. Вон туда пошла, — он ткнул пальцем за стекло. — Видишь, где киоск с мороженым?

Маэстро подъехал к университету, остановился чуть поодаль, под тенью раскидистой липы. Сидел за рулём и ждал. Открыл бардачок, пошарил в нем. Внутри лежал узкий серебристый нож, остро наточенный и готовый к работе. Рядом — моток клейкой ленты, пластиковые хомутики и отрезок верёвки. Полный набор убийцы.

Он ещё раз убедился, что всё на месте, и прикрыл бардачок.

Через минуту он увидел Полину. Она подошла к киоску с мороженым, купила себе эскимо и плюхнулась на лавочку. На губах Маэстро появилась довольная улыбка. Всё шло как надо. Он уже собирался выйти к ней, как вдруг к лавочке подошёл тот, кого он ненавидел больше всего и ради которого столько лет готовил свой побег.

Отмороженный.

Так его звали. Охотник на маньяков.

Маэстро даже снял очки. В мутных, рыбьих, глубоко посаженных глазах на миг вспыхнуло то, что он обычно держал под замком: гнев, страх, всё сразу. И хоть лицо оставалось спокойным, да и дыхание тоже не сбилось, глаза подвели. В них, как в зеркале, на секунду всё отразилось.

Он сидел и наблюдал.

Мороз что-то объяснял дочери на повышенных тонах. Это было видно по его жестам, по взмахам рук. Полина вспыхнула в ответ, топнула ногой, вскочила с лавки и хотела уйти. Мороз перехватил её за руку. Она дёрнулась, попробовала вырваться, но он уже тянул её в сторону машины.

Маэстро смотрел, не двигаясь.

Мороз усадил дочь в машину, захлопнул дверь, сам сел за руль, и через несколько секунд они уехали.

Я нажал кнопку блокировки пассажирской двери. Замок щёлкнул, и Полина это услышала. Повернулась ко мне всем корпусом, сразу было видно, как губы дрожат от обиды, которую она копила уже несколько лет.

Самых страшных и тяжелых лет.

— Уму непостижимо. Я глазам не верю. Тебя годами нет, а потом ты вдруг выскакиваешь чёрт знает откуда, тащишь меня насильно в эту тачку и везёшь куда-то, рассказываешь, что мне срочно надо уехать. Ты в своём уме, отец?

Я вёл машину и на неё не смотрел. Держал дорогу, сжимал руль.

— Я тебе ещё раз говорю, — сказал я. — Маньяк, который вырвался на свободу, может на тебя выйти. Тебе надо уехать из города. И сидеть тихо. Никуда не лезть. В соцсети не заходить. Дай сюда телефон.

— У меня и так батарейка села, — прошипела Полина.

— Дай, говорю, телефон.

— Не дам. И куда мы вообще едем?

— Увидишь, — буркнул я.

Она отвернулась к окну, посидела так пару секунд, потом опять вскинулась:

— Это всё твоя паранойя.

— Может, и так. А может, и нет, — сказал я. — Ты лучше скажи, к тебе в последнее время никто странный не подходил? Может, заговорил кто-то? Крутился рядом? Видела кого-нибудь?

Полина фыркнула.

— Я что, по-твоему, дура? С первым встречным буду общаться? Нет, конечно. У меня круг общения свой. И очень узкий.

— Настолько узкий, что уже редеет, — сказал я.

Она резко повернула ко мне голову.

— Что ты имеешь в виду?

— Я знаю, что Чижова пропала, — сказал я. — И, возможно, это дело рук…

Слово споткнулось в горле. Я всё-таки выдавил его:

— … Маэстро.

— Что? — она сразу напряглась. — Что ты такое говоришь? Хочешь сказать, что её убили?

— Она тебе сообщение прислала, что с хахалем в Сочи укатила. Так? Только ты же сама в это не веришь. Вот и я не верю.

Полина сразу стихла. Поджала губы и уставилась вперёд. Я вывел машину на шоссе, за город. Асфальт пошёл шире, мотор задышал свободнее, и в салоне на секунду стало тихо. Тяжёлая такая тишина. Каждому было о чём подумать.

И тут с заднего сиденья раздался голос:

— Я извиняюсь, Илья Фёдорович, а мы куда едем?

Полина подскочила так, будто ей за шиворот льда насыпали, и резко обернулась.

— О господи… Ты кто ещё?

Я даже головы не повернул.

— Знакомься, — сказал я. — Это мой коллега, следователь Валентин Щупин. Он будет тебя охранять.

— Что?!

Это уже воскликнули оба сразу. И Щупин, и Полина.

— Ну вот, — широко махнул я налево в опущенное стекло, — озеро. А вот, — махнул направо, — лес. Красота, а?

Машина въехала в деревню, и в открытые окна потянуло таким благоуханьем, что хоть лопатой в багажник накладывай и с собой в город увози. Сырая после ночного дождя трава, прогретая земля и дымок от баньки. И ещё что-то цветочное, луговое, чего в городе не бывает по определению. Я с удовольствием вдохнул полной грудью, даже глаза на секунду прикрыл.

И недавно, вроде бы, уехал, а будто сотня лет прошла.

— Я что, буду здесь жить? И это ты считаешь жизнью? — прошипела Полина, озираясь по сторонам, будто её везли на каторгу.

— Ну почему жить, — повёл я плечом, выкручивая руль на повороте, где колея разбежалась двумя грязными ручьями. — Не жить, а наслаждаться.

— Ай! — она хлопнула себя по щеке. — Комар! Зараза! Вот и всё наслаждение, спасибо!

Я подъехал к дому Михалыча. Тот сидел на лавке у калитки и курил гнутую самокрутку, зажав её намертво в жёлтых от табака пальцах. С особенной философской вальяжностью, привалившись к забору, он снисходительно взирал на бренный мир. На коленях у соседа лежала газета, но, судя по тому, как она была сложена, он её не читал, а просто рвал для самокруток.