Чтение онлайн

Женя как-то спросила, почему он так стучит, можно же просто позвонить. Мороз пожал плечами и сказал: привычка. Чтобы быстро отличить своего и чужого.

Хотя какие тут чужие? Какие тут свои… Никого у неё нет.

Женя вздохнула, поставила чашку на столик и пошла открывать. Интересно, кто бы это мог быть. Утюги давно не носят на продажу по квартирам, иеговых запретили, а управдомиха к ней не хаживала с тех пор, как Женя отказалась скидываться на клумбу перед подъездом. Один фиг эту клумбу удобряли собачки со всех окрестных домов, и ничего путного там не вырастало.

Она щёлкнула замком и распахнула дверь.

На пороге стоял Маэстро.

— Ну, здравствуй, сестрёнка, — тихо проговорил он и шагнул внутрь.

Женя отступила на полшага. В горле пересохло, а внутри уже стало холодно.

— Ты, — выдохнула она.

— Не обнимешь меня? — он распростёр перед ней руки и улыбнулся.

— Ты не должен был ко мне приходить, — поджав губы, процедила Женя. — Мы договаривались.

Маэстро не ответил. Он плотно захлопнул за собой дверь, щёлкнул замком и только потом повернулся к ней. Улыбка у него была тёплая, вот только Женю от неё передёрнуло даже сильнее, чем если бы он просто злился.

— Ну как же я мог тебя не навестить, не отблагодарить? Ты ведь помогла мне бежать. Наняла людей, чтобы выкопали яму в нужном месте, в нужное время. Всё рассчитала, всё продумала. Умница.

— Мы договаривались, — настойчиво повторила Женя. — Я помогаю тебе, а ты исчезаешь. Навсегда. Далеко, так, чтобы тебя и видно не было. Это была моя часть уговора. А твоя…

— Я выполняю свою часть, — ухмыльнулся Маэстро. — Просто не сразу. Уеду, я уеду… Скоро… Ну что, сестрёнка, даже чаем не напоишь?

Женя помолчала, стиснув зубы так, что заныли скулы. Потом кивнула.

— Ладно. Проходи.

Он прошёл на кухню и сел за стол по-хозяйски, будто бывал здесь каждый день. Положил руки на столешницу, огляделся, вдруг чуть повёл носом, принюхиваясь. Женя поставила чайник, достала из шкафчика вторую чашку и, пока вода грелась, поглядывала то на него, то на свой телефон, лежавший на столешнице гарнитура. Один звонок. Один звонок Морозу, и всё закончится. Маэстро перехватил её взгляд.

— Даже не вздумай, — хмыкнул он, кивнув на телефон. — Это будет наша с тобой тайна. Ты никому не сообщишь. Иначе все будут считать тебя предательницей. Преступницей, — он помолчал, потом продолжил, растянув слово: — Соучастницей побега серийного убийцы. Ты же этого не хочешь?

Женя стиснула зубы и промолчала. Чайник щёлкнул, она разлила кипяток по чашкам, бросила пакетики и села напротив. Руки чуть дрожали, и она спрятала их под стол, чтобы он не видел.

— Ты всё сделала правильно, — сказал Маэстро и обхватил горяченную чашку ладонями, будто совсем не чувствовал боли.

— Но ты убил, — тихо сказала Женя. — А должен был уехать. Мы так договаривались.

— Я уеду. Как только закончу то, что хотел сделать все эти пять лет.

— Что? — она поднялась, держа за ручку горячий чайник.

Маэстро же спокойно отклонился. Он и не от такого уворачивался.

— Увидишь. Но обещаю, тебя лично это не коснётся.

— Меня всё касается! — зашипела Женя. — Я из-за тебя какую ночь не сплю. Я Морозу в глаза вру. Каждый день. Понимаешь ты это? Каждый божий день смотрю на него и вру. А он мне верит. Он мне доверяет. И от этого ещё хуже.

Маэстро посмотрел на неё. Улыбка сползла, и на секунду из-под неё проглянуло что-то давящее. Тоска, может быть или скрытая зависть. Да, он тоже хотел бы, чтобы ему кто-нибудь так доверял. Но этого у него никогда не будет, и он это знал.

— Мороз, — повторил он. — Всё у тебя Мороз. И раньше был Мороз, и теперь Мороз. Я для тебя всегда был на вторых ролях, сестрёнка. Даже когда мы детьми были.

— Ты мне как брат был, — сказала Женя. — Но ты так изменился. Уж слишком…

— Как брат, — кивнул он. — Непутевый брат. Я так и останусь тем, кого стыдятся, кого навещают тайком и при друзьях делают вид, что вообще не знают.

Женя молчала. Крыть было нечем. Он говорил правду, и оба это понимали.

— А вот ты мне как родная… — продолжил Маэстро, и голос его стал тише. — Каждое лето мы с тобой вместе у бабки Зины проводили, в деревне. Рыбу удили, по крышам лазили, яблоки у соседей таскали. А потом и вовсе твоя бабушка меня приютила, когда моя мамаша в очередной раз меня куском шланга отходила. Но я и до этого у вас укрывался, жил по нескольку дней, пока у неё запой не кончится. Помнишь?

— Помню, — сказала Женя. Голос у неё сел. — А что у тебя на плече?

Маэстро задрал футболку. На плече краснели свежие круглые ожоги, аккуратные, один к одному.

— Кто это сделал? — спросила Женя, хотя уже догадывалась.

— Так поступала моя мать, — улыбнулся Маэстро. — Когда я плохо себя вёл, она прижигала мне окурок к плечу. Помнишь, ты мазала мне зелёнкой потом? А я скулил и дёргался, а ты всё говорила: «терпи, казак, атаманом будешь».

— Но это явно сейчас не она сделала. Это ты сам.

Маэстро опустил футболку и отхлебнул чаю.

— Дань уважения ей, — сказал он. — Мать всё-таки.

— Не ври, — сказала Женя. — Ты её ненавидишь.

— Ну, и ненавижу, и люблю. Одно другому не мешает. У нас в семье вообще с этим было просто. Мать лупит — значит, любит. Прижигает — значит, воспитывает.

Маэстро замолчал. Уткнул взгляд в чашку, будто там можно было что-то высмотреть, будто на дне плавало что-то интересное. Потом проговорил без выражения:

— Честно говоря, если бы она была жива, я бы её убил. И делал бы это долго и очень мучительно. Для нее.

От этих слов и будничного ровного тона внутри у Жени всё оборвалось, на кухне повисла тишина. Из телевизора в комнате доносился приглушённый голос Антонины Петровны, за окном чирикали воробьи. Обычный день, обычный мир, а за кухонным столом у неё при этом сидел серийный убийца и спокойно рассуждал о том, как именно лишил бы жизни собственную мать.

— Надеюсь, меня ты не убьёшь, — сказала Женя и посмотрела ему прямо в глаза.

— Ну что ты, сестрёнка, — Маэстро улыбнулся и накрыл её руку своей. Ладонь у него была сухая и холодная. — Ты единственный человек на этой земле, которого я не трону. Никогда. Если будешь себя правильно вести. Ты же хорошая девочка? Да?..

Женя не убрала руку. Хотела, но не убрала. Потому что жалость оказалась сильнее страха и отвращения. Она эту жалость в себе кормила всю жизнь, с тех самых пор, когда тощий мальчишка с ожогами на худых плечах прибегал к ним через огороды и прятался за печкой, пока его мамаша буянила через три дома. И именно эта жалость привела Женю туда, где она сейчас сидела — за один стол с серийным убийцей, которого она сама же и выпустила на свободу. Но выпустила она его не из жалости. У нее был другой мотив.