Чтение онлайн

Мы поднялись по широким гранитным ступеням к входу. Тяжёлая дубовая дверь открылась сама, видно, кто-то изнутри следил за нами по камере. Дом внутри был отделан в английском стиле — тёмное дерево по стенам, латунные дверные ручки, охотничьи гравюры в массивных рамах, под ногами паркет-ёлочка, и один он, наверное, стоил больше, чем весь мой деревенский дом вместе с Манькой и колодцем.

Конев провёл меня через холл прямиком в каминный зал. Камин не горел, лето всё-таки, но каменная кладка из серого песчаника выглядела внушительно, так что я не сомневался, что конструкция рабочая. На каминной полке стояли бронзовые часы и пара семейных фотографий в серебряных рамках. Над камином висела оленья голова с ветвистыми рогами.

Охранник вошёл следом за нами и встал у двери, сложив руки перед собой. Конев на него даже не оглянулся. Привык. Этот парень при нём явно не швейцар с ворот, а кто-то поближе к телу. Начальник охраны, может, личный телохранитель. Конев его давно перестал замечать, как собственную тень.

Мне, в принципе, было без разницы. Хоть полк с собой води.

— Устраивайтесь, Илья Фёдорович, — Конев плюхнулся на широкий кожаный диван перед низким столом и обвёл рукой зал. — Чувствуйте себя как дома.

— Ну, мой дом немножко поскромнее, — сказал я и сел напротив.

Поживиться там было чем. На столе красовалась мясная нарезка трёх сортов, розовая сёмга на деревянной доске, сыр с голубой плесенью, крупные оливки, гроздь винограда, какие-то крохотные тарталетки с паштетом и ещё что-то, чему я даже названия не знал, но выглядело очень даже съедобно, а для дня сегодняшнего особенно. Рядом стоял запотевший графин с домашним морсом, бутылка минералки и пузатая бутылка коньяка, явно не из супермаркета. А при ней два широких коньячных бокала, которые полагается греть ладонью и нюхать, прежде чем оттуда пить. Я к таким бокалам всегда относился с подозрением, потому что так и не научился всё это проделывать так, чтоб не чувствовать себя дураком. Мне бы стопку и огурец, а тут церемонии.

— Ну что, Илья Фёдорович, угощайтесь, — Конев разлил коньяк по бокалам и откинулся на спинку дивана.

— Давайте сразу к делу, — сказал я, не притрагиваясь к бокалу. — Я не привык трапезничать там, где у меня недопонимание. Сначала узнаю цель нашей встречи, а потом уже видно будет.

Конев кивнул, будто именно этого и ждал.

— Кирилл! Сынок, пойди сюда! — крикнул он в сторону двери.

В каминный зал вошёл мажорчик. Тот самый, которому я прострелил колёса на кабриолете. Я его сразу узнал, хотя видел тогда мельком. Дизайнерская футболка в модных порезах, золотые висюльки на шее, татуировка, ползущая от шеи на щёку. В прошлый раз, кажется, она заканчивалась под ухом, а теперь доросла почти до скулы. Видать, мастер не дремлет.

Шёл он будто на шарнирах, покачиваясь, как Макгрегор перед боем. Только у Макгрегора за этой походкой стоял левый хук, а тут — расслабон на папашины деньги.

Конев-старший на всю эту клоунаду даже глазом не повёл. Видно, привык, и это у них считалось нормой.

— Вот, — сказал Конев, обращаясь ко мне. — У вас было недопонимание с моим сыном, с Кирюшей. Я человек не злопамятный. Вы сейчас просто извинитесь перед ним, и мы всё забудем. Никаких претензий, никаких заявлений. Чистая страница.

— А, так просто, что ли? — хмыкнул я.

— Ну да, — улыбался Конев. — Только скажите это искренне. И вслух.

— Да, и можно я на телефон сниму, как он извиняется? — встрял Кирюша и уже потянулся за мобильником.

— Ну, это уже у Ильи Фёдоровича надо спросить, — повернулся ко мне Конев. — Вы ведь не против?

— Конечно, не против, — сказал я. — Пусть снимает. Иди ближе, малой.

Я поманил его пальцем. Мажорчик ухмыльнулся, включил камеру, подошёл на пару шагов, потом обернулся к двери и заорал:

— Эй, мама-Вероника! Иди сюда, смотри, что сейчас будет!

— Не называй её мамой, — недовольно проговорил Конев-старший. — Она тебе мачеха, ненамного тебя старше.

Но Вероника уже появилась в каминном зале. Вошла, встала у дверного проёма и застыла, вытаращившись на меня.

— Здравствуйте, — сказал я ей. — Вы тоже пришли посмотреть?

Она же только молчала. Таращилась и молчала. Это была та самая Снежная Королева. Подкопчённая и великолепная, только сейчас больше похожа на Снежную — потому что перепугана до полуобморока. На ней был приталенный батник, застёгнутый под самое горлышко, и я прекрасно понимал, почему. Там, под воротником, красовался мой вчерашний засос.

— Ну, я жду, — кривлялся мажорчик, наставив на меня камеру. — Давай, дядя, извиняйся. Красиво, на камеру, чтоб мне потом выложить.

— Прости меня, Киря, — сказал я.

— О, пошло! — обрадовался тот.

— Прости меня за то, что я сейчас сделаю.

— Чего? — опешил мажорчик.

Я схватил его за загривок и с силой шмякнул мордой об стол. Прямо в тарелку с салатом.

Бам!

Помидорчики брызнули на пол, огурчики разлетелись в стороны, телефон выскочил из его руки и заскользил по паркету. Кирюша мычал, вдавленный рожей в «ботву», а ко мне уже кинулся бык-охранник от двери.

Евгения отдыхала после ночной смены. В качестве дежурного судмедэксперта ей пришлось выезжать ночью на два трупа, оба в итоге оказались не криминальные. Один допился до остановки сердца, второй вылетел на велосипеде под грузовик, потому что ехал, не глядя по сторонам. Но криминал там или нет, а ночка выдалась тяжёлая, и сейчас, дома, проспала она почти до обеда.

Да и проснулась не так чтобы бодрой. Встала, добрела до кухни, совершенно механически бросила в стакан шипучую таблетку аспирина и стояла, будто пьяная, глядя, как та шипит и крутится, распадаясь белёсой мутью. С каждым годом ночные дежурства давались всё тяжелее. Особенно в последнее время, когда голова забита не работой, а тем, правильно ли вообще было так делать. И она всё время об этом думала. Одна часть сознания говорила — ты всё сделала правильно. Вторая молчала, но с такими субтитрами, что от этого молчания было ещё более тошно, чем от любых слов. Потому что вторая часть знала, что это предательство.

Женя закуталась в махровый халат, хотя в квартире было тепло. Будто хотела отгородиться от всего мира хоть чем-нибудь. Налила себе чашку горячего чая из заварника, плюхнулась на диван перед телевизором и ткнула пультом в сторону экрана.

Шёл её привычный сериал, про который даже нельзя сказать, что он любимый. Бесконечная мыльная штуковина на несколько лет. Сюжет можно пересказать за полминуты, а в остальном героини завтракают, обедают, ужинают, обсуждают мужей, подруг, соседок, начальников, опять мужей, потом пьют чай, потом вино, потом снова обсуждают мужей. Между делом кто-нибудь заболевает, кто-нибудь уходит, кто-нибудь возвращается, и все друг другу по десять раз пересказывают то, что зритель и так видел в прошлой серии. Женя знала, что это мусор. Но мусор такой гладкий, убаюкивающий. Под него можно было не думать.

На экране как раз наступила кульминация. Антонина Петровна узнала, что её муж Пётр Вениаминович тайно посещал платную клинику. По лицу Антонины Петровны поплыла гамма переживаний, камера наехала крупным планом, заиграла тревожная музыка, и Женя даже подалась вперёд, потому что в кои-то веки ей стало интересно, зачем Пётр Вениаминович туда ходил, хотя она могла с хорошим процентом вероятности угадать: в следующей серии окажется, что он просто лечил зуб.

Дзинь!

Дверной звонок ударил по ушам пронзительно и мерзко. Женя вздрогнула и расплескала чай на халат. Она не привыкла, что кто-то вообще звонит в этот звонок. К ней давно никто не ходил. Вот только в последнее время Мороз. Но тот никогда не пользовался звонком. Он тихо стучал своим фирменным стуком — три коротких, один длинный. Сразу давал понять, что это он.