Чтение онлайн

– А ты придёшь к нам в гости?

Соня, улыбаясь, покивала головой, а папа малыша тоскливо вздохнул.

– Она не баба-яга, - тихо произнёс Леонид Михайлович.
– Она ангел по имени Онька.

Но Ольга услышала.

Он довёз их до дома - сперва Ольгу и Мирку, а потом Соню. Мирка на прощанье бросилась челомкаться с Соней.

– Приходи к нам всегда, - просила она, глядя влюблённо на девушку.

– Пойдём-пойдём, - торопила мать.

И Мирьям ещё несколько раз оборачивалась по пути к ступеням подъезда и махала пальчиками на прощанье.

У своего подъезда Софья вдруг сказала:

– Здесь квартира дедушки и бабушки. Дед сперва учился в МГУ, но когда организовали Физтех, перевёлся в этот институт. Он помогал Капице, которого Сталин выгнал ото всюду, что-то там строить в его сарае на даче. Знаю лишь, что он доставал какие-то кабели, провода и возил всё в Подмосковье. Когда узнали об этом, его с кафедры химической физики чуть не выкинули. После защиты диплома сослали сюда на Кулябский наш механический завод.

– Очень механический, - грустно сказал Леонид Михайлович.

– Начинал он начальником смены в цехе производства металлического кальция. Потом стал кандидатом технических наук. Семёнов или Несмеянов звали его к себе, но он уже осел, корни пустил. Квартиру получил сперва в бараке - годы-то были пятидесятые, потом смешно женился.

– Почему смешно?

– Да как-то приехала к нему незнакомая девушка с биофака МГУ и шёпотом попросила припрятать у себя маленький чемоданчик, который находился в чемодане большом. "Что там?" - спросил дед. Оказалась рукопись "Архипелага Гулаг", один из первых вариантов. Кто-то из друзей деда написал ему записку - Господи!
– на папиросной бумаге! спрятанной в пачке "Герцеговины Флор"!

– Вот житуха была - экстрим, как сказали бы сейчас, - засмеялся Леонид Михайлович.

– Наутро дед нагрузил девушку лесной ягодой, сушёными грибами, местными травами, вяленой рыбой и посадил в поезд. И она стала приезжать к нему каждые выходные. Почти.

– Почему нет? Только ночь переночевать в вагоне.

– Потом бабушка получила диплом, потом родилась моя мама, потом они получили эту квартиру. Дом, кстати, пленные немцы строили. Хорошо строили - подоконники такой ширины, что на них спать можно. А бабушка стала на заводе завлабом по биохимзащите. Давай выйдем? Воздух так прогрелся, что уже закат, а всё ещё тепло.

Они вылезли из машины. К воздуху лесной весны присоединился городской запах тополиных почек, круживший голову.

– Смотри, - сказала Офелия.

И с размаху стукнула теннисным мячиком об асфальт. Мячик подскочил и взлетел в воздух.

– Дай руку скорей!

Она схватила Леонида за тёплую ладонь, и мячик поднял их за собой в небо.

Они неслись сквозь холодеющий воздух ввысь, и небо становилось ярче, а солнце поднималось над горизонтом с запада, а земля внизу превращалась в расписную плоскую тарелку.

– Как тебе это удаётся?
– прокричал Леонид.

– Это простая физика! Сила притяжения между мячиком и Землёй меньше, чем сила подскока мячика. Поэтому он нас и тянет вверх!
– прокричала в ответ Соня и засмеялась.

Резкие воздушные потоки, нагоняющие озноб, неожиданно ослабли, и тусклый закатный свет солнца растворился во всём воздухе. В просветах облаков показалась жёлтая полоска земли, которая увеличивалась в размерах и обратилась в песчаный берег. На берегу возле плетня стоял отец. Он был молод, здоров, без деменции и рака. В углу рта у него сыпалась искрами папироска. Рядом стояла мать, ещё живая и красивая. Отец внимательно всматривался в воздух, что-то ища глазами. Вдруг он резко сорвал с головы кепку-шестиклинку и махнул ею. Мать засмеялась. Отец, улыбаясь, вытащил из фуражки майского жука и протянул его мальчику, который стоял рядом с его коленом.

– Это же я, - тихо проговорил Леонид Михайлович.

– Это твои воспоминания, самые тёплые и самые добрые.

Из калитки выскочила маленькая козочка с короткими рожками.

– Это Белянка!
– воскликнул Леонид.
– Она сейчас бодаться будет!

Белянка наклонила голову и прижала малыша своим лбом к плетню. Малыш заплакал. Отец, смеясь, шлёпнул Белянку по голове. А бабушка, старенькая и сморщенная, в пёстренькой панёве и в толстой ношеной холщовой рубашке, схватила козочку за загривок и уволокла во двор, приговаривая: "А вот тебе, негодяйка! А вот тебе, злодейка!" Появилась какая-то девочка, что-то ласково приговаривая, взяла маленького Лёню за ручку и повела к большому дереву. Дерево было огромно - так казалось малышу - и уходило своей кроной в серые облака. И девочка казалась взрослой и высокой. Она подняла с земли длинную палку и начала сбивать с ветвей сливы, которые со стуком падали вниз.

– Я не помню, как звали эту девочку...

– Лида, - тихо произнесла Офелия.

– Лида, - повторил за ней Леонид.

А босоногий мальчик всё хныкал, зажав в кулачке спичечную коробку с пойманным жуком, и чесал голени, где-то ужаленные крапивой. И снова рядом появилась бабушка Броня. Она высморкалась на корявые коричневые свои пальцы и ласково приговаривая: "Да иде ж ты ту крапыву нашёл-то? Да я ж её усю ж повыдэргивала вездэ", - стала растирать свои сопли по младенческой коже. И зуд прошёл, хотя маленький Лёня и почувствовал впервые то, что потом назвалось словом "противно".

– Пойдём, - потянула Офелия Леонида за руку, - дальше...

– Ты не можешь этого помнить, - обернувшись к сыну, сказал отец, - тебе было полтора года...

Леонид сквозь слёзы смотрел в последний раз на бабушку Броню, на Белянку, стучавшую рожками в запертую калитку, на соседскую девочку Лиду и на белозубую в улыбке мать в коротком по колено сером платье в большой белый горох. Лица её он не видел, светилась лишь её улыбка, и ветерок раздувал пушистые, как одуванчик, волосы на голове.

– А я ещё помню, - тихо говорил Леонид, утирая слёзы, - как мы ходили с бабушкой далеко в поле по дороге, укрытой тёплой пылью. Она там, в окружении мычащих коров, доила козу в бидон, потом через чистую тряпочку процеживала молоко в кружку и давала мне пить. Вкуса не помню. Помню лишь, что молоко было тёплое и неприятно пахло козой.

– Ты ещё помнишь что-то страшное. Но не хочешь вспоминать.

И Леонид вспомнил суд и развод. Он не хотел никуда уезжать, куда обещала забрать его мать: "в степи, на стройку канала". Он хотел жить дома, с отцом, которого было ужасно жалко после перенесённой операции, со второй бабушкой Эстер, толстой, доброй и тёплой, с любимой тётей Аидой и двоюродным братом Зиновием-Зямой, родившемся вскоре после войны и на десять лет старше Леонида. И слово "Казахстан" пугало и казалось колючим, как сухой репейник. Во время процесса женщина-судья спросила десятилетнего мальчугана: "С кем ты хочешь жить?", и он честно ответил: "С папой". А женщина-судья спросила: "А маму ты любишь?". Мальчуган запутался и ответил: "Нет, не люблю". И женщина-судья, подруга бабушки Эстер, порешила оставить Лёню жить с отцом, с бабушкой, с тётей Аидой и её мужем - злым начальником на заводе Григорием Давидовичем, которого в доме звали дядей Гиршем, и с их сыном, замечательным старшим братом Зиновием. Он не помнил лица матери. Он помнил своё подлое предательство: "Нет, не люблю". И прятал его. И старался не вытаскивать на свет. И серое платье в горох, и пушистую голову, и светящуюся улыбку - всё старался забыть. Он обернулся и увидел, как мать помахала ему рукой на прощанье. "Прости меня, - шептал он сквозь хлынувшие сопли, - прости меня, мама..."

– Ангел мой, родная моя!
– в слезах обернулся он к Офелии.
– Отпусти меня. Не надо больше, не мучай...

– Это не я, - отвечала Офелия.
– Это твой мир. У каждого он свой, Верхний мир или Нижний мир. Реши сам, куда ты попал.

– Я узнал потом, случайно... Она умерла в Караганде от последствий диабета. Жила одна, схоронив третьего или четвёртого своего мужа. Мне ничего не сообщили: и государство было уже другое, и фамилия её много раз менялась. А родственники её мужа в делёжке квартиры и старушечьего барахла даже зарезали кого-то там в драке... Но отец ведь жив! Почему он здесь?