Чтение онлайн

– Я знаю.

– Теперь и я знаю. И ещё мелькал какой-то сынок преподавательницы сольфеджио в музыкальной школе, где она когда-то училась. И какой-то ленинградец, откуда-то нарисовавшийся, не пришей кобыле хвост... Это только те, что мне известны. Можешь список составить и с ней его проработать по пунктам.

– Не хочу.

– Хочешь правду? Так правду узнай...
– пропел Леонид Михайлович кусочек песенки Визбора и вздохнул.
– Тьмы низких истин нам дороже нас возвышающий обман. Есть женщины, в которых генетически не заложена программа быть матерью и женой. Родившая тебя самка оказалась такой. Ты только начинала сидеть, и мы с тобой играем на ковре в комнате. Вдруг замечаю, что ты реагируешь на названия игрушек: дай петушка - даёшь; а где лисичка?
– показываешь. Меня такая радость охватила - в горле комок. Тут она заваливается с целой компанией подруг. Заглянула в комнату. Я ей показываю, что ты умеешь уже в свои шесть-семь-восемь месяцев. Она умилённо улыбнулась, покивала головой - и ушла к подругам.

– А ты всё время жил анахоретом?
– ехидно спросила Ольга.
– Скитником, как отец Сергий у Толстого. Так все вроде пальцы целы, принципиальный ты наш.

Отец снова повернул портрет и прогладил его с лицевой стороны.

– Я знаю, у кого пальцы не целы. Надо бы заламинировать. Вот он ни в одном из ста двух писем с фронта не писал, что появилась у него подруга. А я нет. Я был молод. Студент. Жил в общаге. А что такое жизнь в общаге?

– Жила, знаю...

– Сексуальная свобода. Я - носитель игрек-хромосомы, и ничто игрек-хромосомное мне не было чуждо. Но после развода не хотел жениться ни на ком - никому не верил. Хотя ты частично права. За девками здесь не бегал, но если случалось - не отказывался. Только ей не изменял пока женаты были... Эта фотография сделана с масляного черно-серого портрета. А сам портрет с фронтовой фотографии по клеточкам нарисовал дед Исаак в воркутинском лагере. Посадили ещё до войны как спекулянта. Жестянщика, гнувшего водосточные трубы и желоба. Паявшего самовары, кастрюли и чайники. Делавшего лейки, тазы, корыта.

– Почему ты так цепляешься за прошлое? И все твои знания о древностях... и языки эти древние... Кому это всё надо? Вечно евреи говорят о своих предках!

– Вятичи, кривичи, уличи, рабиновичи... Древнерусские племена. Я уже сказал: тебе точно ничего не нужно. В том, что твоя мать не помнит никого дальше деда, ничего знать не хочешь и ты, виноваты евреи? Турмуды - помнят, евреи - помнят. И в том они повинны перед русскими? Интересная логика. И чтоб сняли с них вину, они должны забыть, что они турмуды, что они евреи?

Ольга сказала, прожевав последний кусок:

– Вкусно. Спасибо. Дай мне жить так, как я того хочу. Я в Бога не верю.

– Страшно другое. Он может перестать верить в тебя.

Ольга громко поставила в мойку тарелку и направилась из кухни.

– За музыкалку захоти заплатить. И у них выпускной готовят, тоже хорошо бы захотеть внести.

– Я разберусь.

– Ага. Со своим очередным имбецилом. Наборщик текста - значит, много читает, интеллектуал. И профессия редкая - деньги ляжку жгут.

Но она уже ушла. Отец прибрал на столе, вымыл тарелку, подмёл пол на кухне.

Суббота прошла в поисках определения сюжета, которое дал Лотман. Потом Леонид звонил друзьям в Новосибирск, пока не вспомнил, как звали директора Института филологии. "Вот болван же!
– ругал он себя.
– Нет чтоб в Интернете поискать..." Нашёл и журнал "Критика и семиотика" со статьёй о нарративах, мотивах, сюжетах. Ольга уехала на студию. Мирка репетировала на пианино упражнения и этюды Чайковского. Потом дед с внучкой гуляли по лесу, рвали первоцветы, собирали сохранившиеся после зимы ягоды калины и рябины. Разглядывали первых бабочек, пчёл и шмелей - как они жадно сосут весенний нектар. А дома варили из ягод морс. Мирка тоже варила.

В воскресенье дед с внучкой в тишине, "чтобы не разбудить маму - она устала на работе", уехали в город в Детский центр, где внучка прыгала и скакала, играла и в то и в это до самого обеда. Леонид Михайлович не выдержал и, пока Мирка прыгала на батуте, кося настороженным глазом в её сторону, позвонил Софье.

– Старый клон, старый клон, старый клон стучит в окно, приглашая...

Софья произнесла сквозь смех:

– Я у мальчика, извини.

– Третий лишний?

Чувствовалось, как на том конце Вселенной вспыхнула новым светом звезда София, излучая смех и радость на всех диапазонах.

– Я репетирую. Длинный и овальный рубль зарабатываю.

– И что конкретно вы репетируете?

– Французский язычок.

– Получается у мальчика?

Софья захихикала уже громче.

– Плохо. Маленький ещё.

– А мы тут в Детском центре обедать собираемся. Когда ты закончишь?

– Ещё час.

– Поедем с нами на пляж? Можем тебя подвезти к купальнику и позагорать вместе.

– Класс!

Она назвала адрес мальчика.

Сперва обедали тут же, в Центре, а потом отправились в другое кафе "пить коктейли": воздушную пену с ягодным вкусом. И устроили угадайку: Мирка закрывала глаза, а дед подсовывал ей разные стаканы.

– Смородина!
– кричала Мирка.

– Правильно!
– кричал Леонид.

– Малина!
– кричала внучка.

– Неправильно!
– кричал дед.
– Клубника!

– Ты обманщик! Ты стаканы поменял!

И дед целовал внучку в макушку.

– Возьмём Соню с собой?

– Да!
– радостно закричала Мирка.
– Она добрая!

И они взяли Соню, свозили её домой, и она переоделась быстро в купальник жёлто-зелёной весенней расцветки. После чего отправились на пляж, где разбит был детский надувной городок с батутами и горками. И жарились шашлыки. И блины. И варились кукурузные початки. И продавалось мороженое. И разливались квас и газировка. И самые отважные купались, а менее смелые - загорали и волейболили по кругу без сетки. Соня тут же, скинув с себя одежду, ринулась в круг. Под белой зимней кожей у неё перекатывались мускулы. И её ноги, и грудь, и попка вполне гармонировали с майским летним днём, солнцем, первой травой и весенним молодёжным гвалтом. Она составляла часть этого мира - радостную, лучистую, светлую его часть.

"Зачем ты ей? Чтоб, оберегая её, оберегать весь мир в истинной доброте и счастье. Оберег. Амулет. Апотропей. Старый гриб, - смешивая оптимизм и пессимизм в одном флаконе, думал Леонид Михайлович.
– А на кулаках двадцать пять раз отжаться кто может в моём возрасте? А пудовик тридцать раз поднять? А подтянуться семь раз - старый и толстый? Но тридцать лет... и не в сумме... Не всякому дано старение. Большинству дано гниение".

А Мирка прыгала на батуте - да ей больше ничего и не надо было: она часами могла сидеть по горло в морской воде с надувными нарукавниками и в жилетке и прыгать на батуте, вылезая иногда, чтобы съесть мороженое.

– Эскимо!
– кричал Леонид Михайлович Софье.

Она в ответ только махала рукой "Не мешай!" - и сильным ударом отбивала мяч.

– Пломбир!

А она в падении брала совершенно убитый мяч у самого песка.

– Она не любит мороженое?
– спрашивал у Мирки дедушка удивлённо.

– Деда, - объясняла непонятливому деду внучка.
– Ты же видишь - ей некогда, они без неё проиграли бы.

Они не проиграли. Никто. Выиграли все. Соня присела на стул в кафешке рядом с ними, откинулась на спинку и произнесла устало:

– Можно мне питья?

– Колу? Сок? Квас?

– Квасу. И мороженого.

Леонид принёс три мороженого и кружку квасу.

– Уморилась. Хорошо попрыгали. А вы, Леонид Михайлович?

– Сам себе казался я таким же клоном...

Соня рассмеялась:

– И вовсю зелёным?

– Да. Как огурец в пупырышках. Клон зелёный, да клон кудрявый...

Соня спросила сквозь смех:

– Почему мне с вами легко?

– Неужели есть кто-то, кому с вами тяжело? С вами молодо. Такая категория состояния: молодо-зелено даже старому клону.