Чтение онлайн

Это, да. Это согласие.

Я киваю своему рукоделию.

И мы продолжаем говорить о нитях, как будто ничего не случилось.

А внутри у меня всё дрожит. Потому что я только что сделала шаг, после которого назад дороги нет. Я предала собственный дом. Своими словами, своим голосом, голосом Хварин.

Если отец узнает, он меня не пощадит. Дочь или не дочь.

Я знаю, чем это кончится в каноне.

Я видела эшафот.

На следующий день я наконец иду к тётке.

Я откладывала это с того самого утра, когда Сори впервые перечислила мне обитателей дома. Госпожа Чан, двоюродная тётка по матери. Северный павильон, у пруда. Овдовела, живёт у нас два года. Пожилая, редко выходит.

Я иду к ней не из вежливости. Я иду, потому что считаю по списку. В этом доме кто-то играет за меня. Кто-то пишет моим почерком. Я обошла уже всех, кого могла, слуг, управляющего, писца отца. Осталась тётка. Единственная, к кому я ещё не заглянула.

Северный павильон самый дальний, самый тихий. Окружён старыми сливами и низкой каменной оградой. Здесь даже воздух как будто старше. Пахнет сухими травами, воском и чем-то ещё стариковским, неуловимым, печальным.

Служанка тётки глухая старуха провожает меня внутрь без слов.

Госпожа Чан сидит у окна. Очень прямая, очень маленькая, в опрятном тёмномханбоке . Седые волосы убраны под чёрный платок. Лицо в тонких морщинах, как смятая бумага. И глаза затянутые молочной пеленой. Слепые. Или почти.

— Кто здесь? — говорит она, поворачивая голову на звук моих шагов. Голос сухой, надтреснутый, но не слабый.

— Это я, тётушка. Хварин.

Она замирает.

И вдруг, её незрячее лицо разглаживается, теплеет, и она протягивает ко мне обе руки тонкие, в синих венах.

— Хварин. Девочка моя. Подойди. Дай я тебя потрогаю, я ведь тебя теперь только руками и вижу.

Я подхожу. Опускаюсь на колени рядом. Она берёт моё лицо в свои ладони сухие, лёгкие, как осенние листья, и долго, осторожно ощупывает. Лоб. Брови. Скулы. Подбородок.

— Похожа, — бормочет она. — Так похожа. На мать. Ты с каждым годом всё больше как Чанъён. Точь-в-точь.

Чанъён. Имя матери Хварин. Я слышу его впервые.

— Вы её хорошо помнили? — спрашиваю я тихо.

— Помнила? — Тётка усмехается. — Я её на руках носила, девочку. Я была старше на пятнадцать лет. Я ей косы плела. Я плакала на её свадьбе, а надо было выть, выть, как по покойнице, потому что отдавали её в этот дом, в этот холодный страшный дом, за этого холодного страшного человека…

Она осекается. Слепые глаза дёргаются в сторону двери испуганно, привычно.

— Тут нельзя так, — шепчет она. — Тут и у стен уши. Ты же знаешь, девочка.

Я молчу. У меня по спине ползёт холодок. «За этого холодного страшного человека». Это она про отца. Значит, тётка не любит его. Значит, тётка не его. Это важно.

— Тётушка, — говорю я осторожно. — А вы… вы хорошо спите?

— Плохо, — говорит она просто. — Старики плохо спят. Лежишь в темноте, а темнота у меня теперь всегда, и днём, и ночью, — и слушаешь дом. Дом ведь живой, девочка. Он по ночам разговаривает. Скрипит, вздыхает, шепчет.

— И что вы слышите?

Она наклоняет голову. Думает.

— Шаги, — говорит она. — По ночам кто-то ходит. Тихо-тихо. Не слуги у слуг другая походка. И не твой отец, он ступает тяжело, я его за три двери узнаю. А этот лёгкий. Крадётся. И ещё кисть.

Я цепенею.

— Кисть?

— Кисть по бумаге, — кивает тётка. — Скрип-скрип. По ночам. Кто-то пишет. Долго. Помногу. Я думала сперва, это ты, девочка. У тебя ведь раньше бессонница была, помнишь, после смерти матери ты ночами не спала, всё писала что-то, жгла потом… Я и думала опять Хварин не спит, опять пишет. А недавно поняла нет. Звук не из твоего крыла. Из другого места. И почерк другой.

— Тётушка, — у меня пересохло во рту. — Как вы можете слышать почерк? Вы же…

— Слепая, да. — Она улыбается жутковато, по-стариковски. — Зато слышу, как никто. Кисть по бумаге у каждого своя. У тебя лёгкая, торопливая, ты дописываешь и сразу отрываешь, нетерпеливая. У отца твоего давит, скрипит, будто гвоздём режет. А этот ночной ровный-ровный. Спокойный. Привычный. Будто переписывает, не сочиняет. Будто копирует.

Копирует.

Кто-то по ночам сидит в этом доме и копирует мой почерк.

Мой.

Я сижу не дыша, и в голове у меня белый шум.

— Тётушка, — шепчу я. — Откуда идёт этот звук? В какой стороне?

Она поворачивает голову медленно, прислушиваясь к памяти.

— С запада, — говорит она наконец. — От западных ворот. Там флигель. Там живёт писец твоего отца. Господин… как его… Чо.

Господин Чо. Писец отца.

Тот, кто по должности своей пишет целыми днями. Кто умеет подделать любую руку. Кто живёт у западных ворот, в стороне, отдельно. Кого я в своём обходе подозреваемых мысленно вычеркнула слишком на виду, слишком очевидно, слишком при отце.

Слишком…

Вот именно.

— Девочка, — тётка вдруг сжимает мою руку. Неожиданно сильно. — Ты бледная стала. Я чувствую, у тебя ладонь похолодела. Я что-то не то сказала?

— Нет, тётушка. — Я заставляю голос звучать ровно. — Всё хорошо. Просто я давно к вам не приходила. Мне стыдно.

— Приходи чаще, — говорит она тихо. — Я ведь скоро уйду к твоей матери. Туда. — Она машет рукой куда-то в слепую темноту. — А до тех пор приходи. Ты единственное, что от Чанъён осталось. Когда ты рядом, мне кажется, она ещё жива. И тебя, девочка, — она вдруг понижает голос до шёпота, — тебя я не узнаю в последнее время. Раньше ты ко мне не ходила. Раньше ты была, как он. Холодная. А теперь тёплая. Как мать. Что с тобой стало, Хварин?

Я смотрю в её почти слепые молочные глаза.

И впервые за весь этот месяц мне хочется отчаянно хочется сказать кому-то правду. Этой слепой старухе, которая всё равно скоро уйдёт «туда». Сказать: я не Хварин. Я чужая. Я заняла тело вашей девочки. Простите.

Но я не говорю.

— Я просто выросла, тётушка, — говорю я. — Я просто наконец выросла.

Она гладит мою руку.

— Хорошо, — шепчет она. — Хорошо. Расти. Только береги себя в этом доме. Тут любовь не живёт. Тут только он и его дела. Береги себя, девочка. И брата береги. Маленький Ёнсу… он совсем один.

— Я берегу, тётушка, — говорю я. — Обещаю.

Я ухожу от неё в сумерках. И уношу два подарка. Тёплый: имя матери, Чанъён, и то, что в этом холодном доме был хоть кто-то, кто любил. И холодный: господин Чо. Писец. Западный флигель. Скрип кисти по ночам.

Тот, кто копирует мой почерк.

Я знаю теперь, кто пишет письма за меня.

Я ещё не знаю по чьему приказу.

Хотя, кажется, догадываюсь.

Вечером, дома, я долго сижу перед зеркалом.

Сори ушла. Свеча почти догорела. Из зеркала на меня смотрит Хварин бледная, красивая, с тёмными кругами под глазами, которых раньше не было.