Чтение онлайн

Суён не двигается. Только её глаза расширяются, медленно.

— А однажды ночью, — говорю я, — я уснула в своей постели. В своём мире. В своём теле. А проснулась здесь. В теле Хварин. В этом доме. В этой жизни. Я не знаю, как. Я не знаю, почему. Я просто открыла глаза и стала ею. Девушкой, которую я никогда не была. В мире, которого не должно существовать.

Я останавливаюсь. Перевожу дыхание.

— И это ещё не всё, — говорю я тихо. — Сун. То, что страшнее всего. Этот мир, я его знаю. Я знала его ещё до того, как сюда попала.

— Как это? — её голос едва слышный.

— В моём мире, — говорю я, — есть… как бы сказать… есть истории. Которые рассказывают в движущихся картинах. Их смотрят для развлечения, вечерами, как вы здесь слушаете сказителя. И есть одна такая история про Чосон, про дворец, про любовь. Она называется «Лунные хризантемы». И в этой истории есть все. Принц И Хван. Министр Ён. Злая дочь министра, Хварин. И главная героиня. Низкорождённая девушка с тайной благородной кровью, которая лечит травами, верит снам и в конце выходит замуж за принца.

Я смотрю ей прямо в глаза.

— Эта девушка, ты, Сун. Чхве Суён. Я знаю про тебя всё. Я знала про тебя ещё до того, как мы встретились. Я знала, что у тебя нефритовая подвеска от матери. Я знала, что в тебе кровь, которая всё изменит. Я знала, что принц полюбит тебя. Потому что я видела эту историю. Три раза. От начала до конца.

Суён сидит белая, как бумага.

— И я знаю, — говорю я, и голос у меня начинает дрожать, — чем эта история кончается для Хварин. Для той, в чьём теле я теперь живу. Её казнят, Сун. На площади. На эшафоте. Отец предаёт её, принц отворачивается, и палач поднимает меч. Я видела это. Я плакала над этим в моём мире, в моей постели, в последнюю ночь перед тем, как попасть сюда. Я плакала так, что уснула в слезах. И проснулась в ней. В девушке, чью смерть я только что оплакала.

Я опускаю голову.

— Вот зачем я делаю всё это, — шепчу я. — Вот почему я спасла тебя на банкете, вместо того чтобы унизить. Вот почему я не отравила тебя, хотя по той истории должна была. Вот почему я не сплю ночами и вожу отцовские письма не туда, куда он велит. Я пытаюсь переписать историю, Сун. Чтобы никто не погиб. Ни ты. Ни Ёнсу. Ни принц. Ни даже Хварин, чьё тело я ношу. Я пытаюсь спасти всех. И я ужасно, ужасно боюсь, что не справлюсь.

Я замолкаю.

В комнате тишина. Только потрескивает жаровня да булькает забытая похлёбка.

Я не поднимаю глаз. Я жду. Сейчас она скажет, что я больна. Что у меня горячка, как у Ёнсу. Что мне надо к лекарю, к шаману, к кому угодно. Сейчас она отодвинется от меня тихо, осторожно, как от безумной. И я останусь совсем одна.

— Алина, — говорит Суён.

Я вздрагиваю.

Потому что она произнесла моё имя. Настоящее. Чужое, корявое для её языка, но моё.

Я поднимаю голову.

И вижу, она не отодвинулась. Она наклонилась ко мне. И в её глазах не страх. Не жалость к сумасшедшей.

Слёзы.

— Алина, — повторяет она. — Я тебе верю.

— Что? — я не понимаю. — Сун, ты не можешь… это бред, это невозможно, ты не должна…

— Я тебе верю, — говорит она твёрже. — Потому что я… Алина, я должна тебе тоже кое-что сказать. И я никогда никому этого не говорила. Никому. Боялась, что сочтут порченой.

Она берёт мои руки в свои. Крепко.

— Мне снятся сны, — говорит она. — Всю жизнь. С самого детства. И это не простые сны. Мне снится, будто кто-то смотрит. Будто за моей жизнью кто-то наблюдает. Издалека. Сверху. Как… как зритель смотрит представление. Я иду по улице и чувствую чужой взгляд, которого нет. Я плачу одна в комнате и знаю, что кто-то это видит. Я с детства живу с ощущением, что моя жизнь не только моя. Что её кто-то рассказывает. Кому-то.

У меня перехватывает дыхание.

— И когда ты сейчас сказала, — продолжает Суён, и слёзы текут по её щекам, — что видела мою жизнь. В движущихся картинах. Что смотрела её, как историю. Алина, это же оно. Это тот самый взгляд. Который я чувствовала всю жизнь. Это был, ты. Или такие, как ты. Зрители. Те, кто смотрел.

Мы сидим, держась за руки, и обе плачем.

Потому что это слишком. Слишком огромно, слишком невозможно, слишком истинно, чтобы выдержать в одиночку. Она всю жизнь чувствовала зрителей и думала, что больна. Я всю жизнь была зрителем и не знала, что меня чувствуют. И вот мы встретились по обе стороны экрана, которого больше нет, и держимся друг за друга, потому что больше не за что.

— Прости, — шепчу я. — Сун, прости. Что смотрела. Что плакала над тобой, как над сказкой. Что не знала, что ты живая. Что тебе больно по-настоящему.

— Не извиняйся. — Она сжимает мои руки. — Ты не виновата, что родилась там. И знаешь что? Если бы ты не смотрела эту историю, ты бы не пришла меня спасать. Ты бы унизила меня на банкете, как было «положено». И отравила бы, как «положено». А ты не стала. Ты всё ломаешь, Алина. Всю эту историю, где мне «положено» страдать. И я тебе за это благодарна. На всю жизнь. Какой бы она ни была.

Я обнимаю её.

Крепко, изо всех сил, как обнимала Ёнсу в его болезнь. И она обнимает меня в ответ. И мы сидим так две девушки на бедной циновке, в комнате, пахнущей травами, по обе стороны исчезнувшего экрана, и плачем, и смеёмся сквозь слёзы, и не отпускаем друг друга.

— Значит, так, — говорит наконец Суён, отстраняясь и вытирая лицо рукавом. — Раз ты всё про эту историю знаешь рассказывай. Всё. Что должно случиться. Кого как зовут. Что задумал твой отец. И как нам всех спасти. Будем переписывать вместе.

Я смотрю на неё.

И впервые за всё это время впервые с того страшного утра, я чувствую, что я не одна.

— Хорошо, — говорю я. — Слушай. Времени мало. До новолуния семь дней. И я должна сказать тебе самое страшное первым.

— Говори.

— В отцовском списке, — я смотрю ей в глаза, — тех, кого надо убить до новолуния, — твоё имя стоит первым.

Суён не вздрагивает.

Она только медленно кивает. И, что меня поражает улыбается. Слабо. Бесстрашно.

— Значит, — говорит она, — будем жить назло списку. Рассказывай, Алина. С самого начала.

И я рассказываю.

До глубокой ночи, при свете одной свечи, под травами, свисающими с потолка, я рассказываю ей всю «дораму». Всё, что помню. Имена, события, сроки. План отца. Тайну её крови осторожно, не всё, ровно столько, сколько ей сейчас можно унести. И мы начинаем впервые по-настоящему вместе придумывать, как перевернуть историю, в которой нам обеим «положено» проиграть.

А за бумажным окном встаёт луна почти новая, тонкий серп, истончающийся с каждой ночью.

Семь дней.