Чтение онлайн

— Прости, — говорю я ей. Её отражению. — Я знаю, ты бы так не сделала. Ты слушалась отца. Ты до конца ему верила. И он тебя за это убил.

Отражение молчит.

— Я не буду такой, — говорю я. — Слышишь? Я не дам ему убить тебя дважды.

И мне кажется на секунду, в дрожащем свете умирающей свечи, что глаза в зеркале меняются. Становятся теплее. Живее. Как будто там, глубоко-глубоко, кто-то на одно мгновение открыл глаза и посмотрел на меня в ответ.

Потом свеча гаснет.

И я остаюсь одна в темноте с её лицом, её именем, её судьбой…

И с моей собственной решимостью, которая растёт во мне с каждым днём, как корень, который я обещала себе не пускать.

1Ведомство ритуалов (??,Йеджо ) одно из шести центральных ведомств Чосона, ведавшее церемониями, дипломатией, образованием и экзаменами на чин.

13 глава

Ёнсу заболевает в начале третьего месяца.

Я понимаю это сразу, как вхожу к нему утром. Он не сидит за прописями. Он лежит найо , под одеялом, подтянув колени к груди, и не встаёт, когда я открываю дверь. Только поворачивает голову.

—Нуна , — говорит он. И его голос сиплый, ватный, чужой. — Прости. Я не могу встать. У меня всё кружится.

Я подхожу. Опускаюсь на колени. Кладу ладонь ему на лоб.

И отдёргиваю руку.

Он горит. Не «тёплый». Горит. Лоб у него такой горячий, что моя ладонь ладонь Хварин, привыкшая к шёлку и фарфору, на секунду не верит. Я кладу руку снова. Держу. Лоб мокрый, волосы у висков слиплись, щёки нездорового, пятнистого румянца.

— Ёнсу, — говорю я, и стараюсь, чтобы голос не дрожал. — Давно у тебя жар?

— Со вчера, — шепчет он. — Я не хотел говорить. Ты бы расстроилась.

Я бы расстроилась.

Десятилетний мальчик лежит со страшным жаром и молчит, потому что не хочет меня расстраивать.

У меня внутри что-то обрывается.

— Глупый, — говорю я, и глажу его по слипшимся волосам. — Глупый, маленький, хороший. Никогда так больше не делай. Слышишь? Никогда не молчи, когда тебе плохо. Зови меня. Всегда зови меня.

Он кивает. Слабо. Глаза у него мутные, полузакрытые.

— Сори! — кричу я. — Сори, скорее!

Лекарь отца приходит к полудню.

Я наблюдаю за ним из угла комнаты, мне, как старшей сестре, можно присутствовать. Это сухой старик с длинной редкой бородой и важным лицом. Он щупает у Ёнсу пульс долго, с закрытыми глазами, кивая каким-то своим мыслям. Смотрит язык. Оттягивает веко. Хмыкает.

— Избыток жара в лёгких, — говорит он наконец. — От слабой природы. Я пропишу охлаждающий отвар и кровопускание.

— Кровопускание? — переспрашиваю я. — Ребёнку? С таким жаром?

Лекарь смотрит на меня так, будто заговорил предмет мебели.

— Госпожа. При всём почтении. Я лечу в этом доме двадцать лет. Я лечил вашу покойную матушку. Не женское дело указывать в медицине.

Я сжимаю зубы.

В дораме, я вдруг вспоминаю, ясно, как вспышку, был эпизод. Не про Ёнсу. Про другого ребёнка. Где придворный лекарь упрямо пускал кровь умирающему мальчику, «изгоняя жар», а Суён тогда ещё безвестная травница спорила, что при такой лихорадке кровопускание убивает, что нужно сбивать жар снаружи, поить, охлаждать. Её не послушали. Ребёнок умер. Это была страшная сцена. Я её ненавидела.

И теперь, она происходит со мной. С моим Ёнсу.

Только в этот раз я не зритель.

— Господин лекарь, — говорю я, очень ровно, очень вежливо, вставая. — Благодарю вас. Я подумаю над вашими словами и пошлю за вами, если потребуется. А пока оставьте отвар. Я сама прослежу, чтобы брат его принял.

Лекарь поджимает губы. Но я дочь министра. Спорить со мной он не станет. Он собирает свои иглы, кланяется и уходит, бросив на прощание:

— Кровь нужно пустить до заката, госпожа. Иначе жар уйдёт внутрь. Я предупредил.

Дверь за ним закрывается.

Я поворачиваюсь к Сори.

— Сори. Беги за Суён. Сейчас же. Носилки, лошадь, что угодно, но чтобы она была здесь до темноты. Скажи, Ёнсу горит. Скажи, я прошу.

Суён приезжает на закате.

Она входит без поклонов, без церемоний, сразу к мальчику, бросив свой лаковый ящичек у двери. Опускается на колени. Кладёт ладонь на лоб так же, как я утром. И я вижу, как у неё на секунду меняется лицо.

— Давно?

— Со вчера. Жар весь день только растёт.

Суён кивает. Открывает ящичек. Достаёт травы, баночки, тонкие серебряные иглы в чехле.

— Лекарь был?

— Был. Хотел пустить кровь.

Суён замирает. Поднимает на меня глаза.

— Ты не дала.

— Не дала.

Что-то проходит по её лицу короткое, тёплое, как вспышка.

— Правильно, — говорит она. — При такой лихорадке кровь пускать нельзя. Он бы его убил.

И я выдыхаю длинно, до самого дна, потому что до этой секунды я не была уверена. Я помнила сцену из дорамы, но я не врач, я могла ошибиться, я могла, наоборот, своим упрямством погубить мальчика. А теперь Суён сказала правильно. И я снова дышу.

— Что нужно? — спрашиваю я. — Говори. Я всё сделаю.

— Воду. Холодную, из колодца, и чистые тряпицы. Будем сбивать жар снаружи. И ещё горячую воду, для отвара. И чтобы никто не входил. Никто. До утра.

— Сори постережёт дверь.

— Тогда начнём.

Это самая длинная ночь в моей жизни.

Мы сбиваем жар по очереди. Холодная вода, тряпица, лоб, шея, запястья, тонкие горячие ступни. Тряпица нагревается за минуту, я выжимаю, окунаю снова, кладу снова. Суён в это время варит отвар горький, тёмный, пахнущий корой и чем-то острым. Поит Ёнсу с ложки, по капле, придерживая ему голову. Он почти без сознания. Бредит. Зовёт то меня, то мать, которую он почти не помнит, то ещё кого-то, чьего имени я не знаю.

—Нуна , — шепчет он в бреду. —Нуна , не уходи. Все уходят. Мама ушла. Отец не приходит. Ты тоже уйдёшь.

И у меня каждый раз, как он это говорит, что-то ломается внутри.

Потому что он прав.

Я уйду.

Если я вернусь домой, я уйду. Брошу его. Этого мальчика, который держится за меня, как за последнюю опору в холодном доме, где отцу он не нужен, мать мертва, а сестра до недавнего времени была злой и далёкой.

Я наклоняюсь к нему. Кладу прохладную ладонь ему на горящую щёку.