Чтение онлайн

Но теперь нас двое.

1Ли (?) мера расстояния, около 0,4 км. «За тысячи ли» означает «очень далеко».

17 глава

На пятнадцатый день месяца я иду в храм Понвонса.

Одна. До рассвета. Сори я не беру говорю ей, что хочу помолиться о здоровье брата и о душе матери, и что молиться надо в одиночестве. Она не верит, я вижу по её лицу, но не спорит. Только провожает меня до ворот храма и остаётся ждать у носилок, кутаясь в накидку от предрассветного холода.

Храм Понвонса стоит на склоне горы, за городом. Старые сосны, каменные ступени, замшелые фонари. В этот час пусто. Монахи ещё не вышли к заутрене. Туман лежит между деревьями, белый, неподвижный, и пахнет хвоей, сыростью и холодным камнем.

Я поднимаюсь по ступеням.

И на верхней площадке, у главного зала, под старым колоколом стоит она.

Женщина в маске.

Хон Чжиа.

Та же серая одежда придворной шаманки. То же белое шёлковое покрывало на лице только глаза. И на груди серебряная хризантема. Та самая. Из универмага «Лотте». Из моего мира.

— Ты пришла, — говорит она. Голос чистый, низкий, без акцента. По-корейски слишком хорошо. — Я ждала. Но, признаться, не была уверена, что ты найдёшь дорогу так скоро. Значит, тебе совсем худо. Что случилось?

Я останавливаюсь в нескольких шагах. Не подхожу ближе.

— Мне нужно знать правила, — говорю я. — Вы сказали можете помочь мне вернуться. Вы сказали за это нужно заплатить. Я хочу знать цену. Всю. До конца.

Она молчит. Долго. Туман клубится между нами.

Потом медленно поднимает руки и снимает маску.

И я вижу её лицо.

Я не знаю, чего я ждала. Чудовища, наверное. Или старухи. Или кого-то страшного. А под маской обычное лицо. Женское. Усталое. Лет сорока, хотя глаза старше, гораздо старше. Кожа смуглая, обветренная. Тонкие морщины у глаз и рта. И выражение такое знакомое, что у меня сжимается сердце. Выражение человека, который очень, очень долго был один.

— Меня зовут Хон Чжиа, — говорит она. — Это имя тела, которое я ношу. Придворной шаманки. Но я родилась, как и ты не здесь. Меня звали иначе. В другом мире. В другом времени. Я уже почти забыла, как звучало то имя. Восемь лет долгий срок. Хочешь знать, сколько это восемь лет в чужом теле, в чужом мире, без единой родной души? Это очень долго, девочка. Это бесконечно долго.

Я молчу. У меня по спине ползёт холод не от тумана.

— Я попала сюда восемь лет назад, — говорит она, и голос у неё ровный, почти безразличный, выцветший от времени. — Так же, как ты. Уснула проснулась. В чужом теле. Сначала я думала сон, бред, болезнь. Потом, что сошла с ума. Потом смирилась. Стала жить. Шаманкой при дворе быть удобно никто не лезет в душу, все боятся. Я научилась гадать, читать судьбы, говорить с духами или делать вид. Я выживала. Восемь лет.

Она делает шаг ко мне. Я отступаю.

— Не бойся, — говорит она устало. — Я не трону тебя. Сейчас не трону. Сядь. Это длинный разговор.

Я не сажусь. Но и не ухожу.

— Все эти восемь лет, — говорит она, — я искала способ вернуться. Домой. Я перерыла все храмы, все старые свитки, всех шаманов, всех отшельников в горах. Я искала легенды о тех, кто приходит из других миров. И знаешь такие легенды есть. Старые. Тёмные. О «гостях из-за грани», что вселяются в живых. И во всех этих легендах одно правило. Одно. Единственное.

Она смотрит мне в глаза.

— Граница между мирами, — говорит она, — пропускает только одного. Туда и обратно по одному. Как песочные часы: пока в одной чаше песок другая пуста. Чтобы кому-то вернуться отсюда кто-то другой должен сюда прийти. Или кто-то, уже здесь, должен освободить место. Понимаешь?

— Нет, — говорю я. Хотя уже начинаю понимать. И от этого понимания мне становится дурно.

— Я объясню проще. — Её голос становится тише, жёстче. — Восемь лет дверь была заперта. Потому что я была здесь одна. Одна попаданка, один гость из-за грани. Часы стояли. Дверь не открывалась некому было меняться. Я застряла. Навсегда, как я думала. А потом месяц назад появилась ты.

Она делает паузу.

— И часы пошли, — говорит она. — Теперь нас двое. Двое из того мира здесь, в этом. И это значит дверь снова может открыться. Один из нас может вернуться домой. Понимаешь теперь? Один. Не двое. Один.

Туман.

Холод.

Тишина.

— Либо ты, — говорит Хон Чжиа очень тихо, — либо я.

Я стою и не могу пошевелиться.

— Чтобы мне вернуться домой, — продолжает она, и в её выцветших глазах вдруг проступает что-то живое, голодное, страшное, — тебя нужно отсюда вытолкнуть. Выбросить твою душу за грань. И тогда освободится место. И тогда часы качнутся и меня унесёт домой. А ты… ты просто перестанешь быть. Нигде. Ни здесь, ни там. Душа, выброшенная за грань без тела, не находит дороги. Она рассеивается.

— Вы… — у меня пересохло во рту. — Вы хотите меня убить.

— Я хочу домой, — говорит она просто. — Восемь лет, девочка. Восемь лет я хочу домой. Ты пробыла здесь месяц и уже воешь по ночам, я знаю, я чувствую. А я восемь лет. У меня там осталась дочь. Ей было шесть, когда я уснула в последний раз. Сейчас ей четырнадцать. Она растёт без меня. Думает, что мать умерла или бросила её. Восемь лет, девочка. Что бы ты сделала ради того, чтобы вернуться к своей матери? Что угодно. Вот и я, что угодно.

Я смотрю на неё.

И сквозь ужас, сквозь холод, сквозь желание бежать, я её понимаю.

В этом весь кошмар. Я её понимаю. Она не чудовище. Она, я. Я через восемь лет. Я, если застряну здесь надолго, если потеряю надежду, если отчаюсь. Женщина, которая хочет домой так сильно, что готова убить, чтобы вернуться к ребёнку.

— Но, — говорю я медленно, и сама удивляюсь, что мой голос почти не дрожит, — вы сказали «либо ты, либо я». Значит, есть и другой путь. Я тоже могу вытолкнуть вас. И вернуться сама.

Хон Чжиа улыбается. Впервые. Жутковато и устало.

— Можешь, — говорит она. — Если научишься. Если решишься. Если успеешь раньше меня. Вот почему я тебе всё это рассказываю, девочка. Не из доброты. Я хочу, чтобы ты знала правила. Чтобы это была честная игра. Один из нас вернётся домой. Другой исчезнет навсегда. И у каждой из нас есть причина бороться до конца. У меня дочь. А у тебя, что?

У меня, что.

Мама. Папа. Семейный чат с мемами. Кот соседки. Съёмная квартира. Работа над субтитрами. Целая жизнь обычная, моя, единственная.