Чтение онлайн

Клянусь, никто и никогда доселе не знавал

Столь много рыцарей и дам, торговцев и менял,

Из коих каждый столько сил работе отдавал. <...>

А ночью жители несли дозор и караул,

Повсюду факелы зажглись, был слышен шум и гул,

Трезвон и барабанный бой. В ту ночь никто не спал,

Плясали девушки вокруг, на лютне паж играл,

И был сей праздник для души похож на карнавал.

И граф Тулузский в эту ночь глаз так и не сомкнул...

(Лесса 183, ст. 69 и сл.)

В суровых описаниях сражений Аноним отчасти следует за трубадуром Бертраном де Борном, мастером прославляющих войну сирвент[839]. В полемическом задоре поэт называет епископа Тулузы «мерзким лжецом» (лесса 145, ст. 71), а крестоносцев-французов «лжецами, извергами и бандитами» (лесса 145, ст. 53) и «разбойниками» (лесса 211, ст. 11). Эпический размах приобретают картины битв, рисуя которые автор щедро пользуется традиционными формулами и клише средневековой поэзии:

Кремни и камни с низких крыш свергались на врагов,

Круша и шлемы, и щиты, сминая сталь щитков,

Ломая кости рук, и ног, и плеч, и кулаков.

Клянусь, всеобщий стон и вопль достал до облаков,

И столько сыпалось вокруг ударов, тумаков,

Что страх французов охватил...

(Лесса 184, ст. 42—47)

7.«Час грянул! Иль удар врага, как чашу, разобьет Тулузу, иль в ее стенах мы обретем оплот...»

Повествование безымянного поэта оканчивается на оптимистической ноте, автор уверен в торжестве правого дела тулузцев. Но время побед Раймонденов длилось недолго. После гибели Монфора его сын Амори оказался неспособен удержать завоеванные отцом земли и обратился за помощью к королю Франции. В 1219 году принц Людовик снова выступил в поход и, двигаясь к Тулузе, учинил резню в Марманде, столь же страшную, сколь резня, устроенная Монфором десятью годами ранее в Безье. Затем армия Людовика осадила Тулузу, но город устоял, и в августе принц вынужден был вернуться во Францию, бросив под стенами города осадные машины. Некоторое время окситанцам сопутствовал успех: города, захваченные Монфором и вынужденные присягнуть ему, один за другим стали переходить на сторону графов Тулузских.

В 1223 году умер Филипп Август, и перед принцем Людовиком, ставшим королем, встал вопрос о южных землях. Для его решения он прибег к помощи Церкви. В 1225 году Собор в Бурже отлучил Раймона VII от Церкви, а наследник Симона, Амори де Монфор, уступил свои права на завоеванные отцом земли королевскому дому. В 1226 году Людовик VIII начал новый крестовый поход на земли Окситании, главной целью которого был захват богатых провинций на Средиземноморском побережье. Не имея поддержки извне, граф Тулузский Раймон VII, чтобы не допустить окончательного разорения измученного длительной войной края, принял решение покориться. Кабальное соглашение, подписанное 12 апреля 1229 года в Mo, положило конец альбигойским войнам, а с ними и независимости Окситании. Как взволнованно писал историк-романтик Н. Пейра, за двадцать лет войны французских Севера и Юга погибло «2 миллиона человек, один король, много князей, народ, цивилизация, язык, гений» (Peyrat 1870: 27)[840]. Раймон VII умер в 1249 году, не оставив потомства мужского пола, и все его владения перешли к дочери Жанне, ставшей, как было оговорено в Mo, женой Альфонса де Пуатье, брата Людовика IX. Брак этот оказался бездетным, и, когда в 1271 году Альфонс де Пуатье, а следом за ним и его супруга скончались, графство Тулузское было присоединено к короне Франции. Слухи о том, что Жанну отравили, скорее всего, относятся к области легенд.

Окситания вошла в состав Франции, но история истребления альбигойских еретиков на этом не закончилась. Преследования катаров приняли поистине беспрецедентный размах. 20 апреля 1233 года циркуляром Папы Григория IX[841] была учреждена инквизиция, которой предстояло стать инструментом террора в руках пап. Новый институт, доверенный недавно созданному ордену доминиканцев, обрушил свой гнев не только на живых, но даже на мертвых катаров: их останки выкапывали из могил и публично сжигали на костре. Население как могло оборонялось от инквизиторов[842]. Главным убежищем катаров стал неприступный замок Монсегюр, высившийся на скале во владениях графов де Фуа. В эту крепость, обороняемую наемными отрядами рыцарей, бежали от преследований инквизиторов «совершенные» и простые сторонники альбигойской веры. Летом 1240 года юному виконту Раймону Тренкавелю удалось собрать войско, состоявшее в основном из файдитов, и с его помощью он — безуспешно — попытался захватить Каркассонн. В мае 1242 года вооруженный отряд из гарнизона Монсегюра во время вылазки уничтожил одиннадцать инквизиторов, остановившихся на ночлег в небольшом городке Авиньонет. Восстание Тренкавеля и убийство инквизиторов настолько разгневали власти, что они решили покончить с последним пристанищем катаров. Французы осадили Монсегюр, и после почти полуторагодовой осады обитатели крепости вынуждены были сдаться на милость победителя. Стойкость защитников Монсегюра настолько поразила врагов, что они обещали прощение не только рыцарям, оборонявшим замок, но и всем, кто был готов отречься от «ложной веры». Таковых не нашлось, и 16 марта 1244 года более двухсот катаров, как «совершенных», так и простых верующих, как мужчин, так и женщин, во главе с катарским епископом Бертраном Марти взошли на костер. Предание гласит, что в то время как у подножия Монсегюра полыхало пламя, четверо облеченных доверием «добрых людей» уносили из цитадели таинственное «сокровище катаров», о природе которого продолжают спорить и поныне. Историки полагают, что это, скорее всего, были деньги, накопленные катарами в Монсегюре для текущих нужд, и, возможно, рукописи, где был изложен символ веры катаров.

С падением Монсегюра катаризм в Окситании фактически умер. Отдельные крепости, построенные на труднодоступных вершинах, еще около двух десятков лет предоставляли убежище катарским пастырям, но вскоре и они перешли в руки французов. В 1258 году, когда в результате военных операций установилась граница между Францией и Арагоном, французы получили в свои руки последние цитадели окситанских сеньоров, расположенные в гористых районах края Фенуйед. В начале XIV века, когда «Юг Франции допел свои последние песни» (Шишмарев 1972: 267), догорели и последние костры, в пламени которых покинули этот несовершенный мир последние альбигойцы. Катаризм, еще сто лет назад угрожавший вытеснить Католическую Церковь из Окситании, усилиями инквизиции перешел в разряд истории идей: людей, исповедовавших его, в альбигойских краях более не осталось. Современные попытки возрождения катаризма в Окситании относятся преимущественно к идеологическим спекуляциям. В 1970-е годы, в контексте движения за национальную автономию, альбигойские войны даже приравняли к национально-освободительной борьбе с захватчиками-колонизаторами[843], подтверждая тем самым, что незримая граница, проведенная между севером и югом Франции, не исчезла до сих пор. Не угасает интерес к эзотерической стороне учения «добрых людей» и оставленному ими в наследство потомкам загадочному «сокровищу», которым многие считают Святой Грааль[844].

* * *

«Песнь о крестовом походе против альбигойцев» — единственный памятник окситанской литературы, объединивший в себе два жанра: исторического повествования и эпоса. Первый автор, Гильем из Туделы, вдохновленный описаниями заморских крестовых походов, создал поэтическую хронику альбигойской войны, воспев графа де Монфора и его воинство, отважно разящее еретиков. Продолживший сочинение Аноним перевел конфликт в сферу трагического столкновения идеалов, выработанных окситанским обществом, с насилием и вероломством, насаждаемыми Монфором и его баронами. Религиозная распря отступила на второй план, на первый вышла идея национального единства Окситании, борьба за независимость южнофранцузской нации и посрамление ее врагов. Эпический размах, присущий отдельным пассажам поэмы Гильема, в поэме Анонима достиг своей кульминации. Оба автора создали произведение, обогатившее не только окситанскую, но и мировую литературу Средневековья, и оно по праву заняло достойное место среди литературных памятников прошлого.

И.О. Белавин

О концепции литературного перевода «Песни о крестовом походе против альбигойцев»

Давно подмечено, что переводы сродни женщинам: «Если верны, то некрасивы, а если красивы, то неверны». Этот афоризм Сафира Мориц-Готлиба[845] актуален и по сей день. Поэтому литературный перевод должен органически сочетать в себе взаимоисключающие вещи, традиционно определяемые как «дух и буква перевода». Существует мнение, что поэзия в принципе непереводима, поскольку связана не столько со смыслом сказанного, сколько со структурой лингвистического сообщения. И переводчику приходится «переводить непереводимое» (Влахов, Флорин 1986: 10), защищая при этом как эстетические позиции, так и содержательность, заданную изначальным текстом. Однако вряд ли следует ориентироваться на некую условную «золотую середину», балансируя между буквалистским подходом («переводом для литературных производителей», по выражению М.Л. Гаспарова (Поэтика перевода 1988: 48)) и вольным пересказом оригинала. Переводчик иноязычной поэзии пытается сохранить информационную насыщенность и основополагающие свойства оригинального произведения, перенося его как единое целое в иную систему координат, каковой является язык-приемник. Когда же помимо чужого языка переводчик имеет дело еще и с исчезнувшей реальностью, каковой в нашем случае является Средневековье, его задача усложняется вдвойне, ибо воспроизводить черты этой реальности следует бережно и подробно. В этом случае переводческий труд приближается к труду реставратора старинных книг и храмовых фресок.

Люди, жившие в эпоху Средневековья, их культура и мировоззрение, при всех существенных отличиях, могут быть нам понятны, а потому вызывают у нас не только умозрительный, но и вполне человеческий интерес. Неизвестность, открывающая нам свое лицо, особенно привлекательна, поскольку при этом возникает эффект дополнительного количества информации, пополняющей наш собственный культурный лексикон. Сложность перевода отдаленных по времени возникновения текстов состоит в том, что всегда существует опасность ложного понимания, приписывания чужой эпохе тех черт, которые близки нам самим. «Оживляя» произведение, делая его понятным современному читателю, переводчик не должен выходить за рамки избранной им эпохи, за пределы чуждых современности понятий и реалий. Стремление передать одновременно и дух, и букву Средневековья, равно как и желание не погрешить против поэтичности русского языка и определили в целом переводческий метод, последовательно использовавшийся при переводе староокситанского эпоса «Песнь о крестовом походе против альбигойцев». Но прежде чем говорить о проблемах переводах «Песни», посмотрим на этот литературный памятник глазами переводчика, иначе говоря, неравнодушного читателя, для которого эмоциональный заряд текста важен не менее, чем логика фактов и скрупулезность исторического исследования.

«Песнь о крестовом походе против альбигойцев», восходящая к началу XIII века, описывает события крестового похода французских рыцарей под предводительством графа Симона де Монфора на земли Окситании для истребления ереси катаров, получившей активное распространение на юге Франции. Однако довольно быстро война за чистоту веры переросла в войну грабительскую и завоевательную и после долгих лет сражений завершилась присоединением окситанских земель к французской короне. Привольно жившее население Лангедока, равно как и других феодальных образований Окситании, изначально тяготело к испанскому ареалу влияния, в те времена более просвещенному и передовому, нежели мрачно-мощный и воинственный Иль-де-Франс, медленно вбиравший в свою орбиту будущие земли Великой Франции. Окситанский язык, или язык ок, распространенный к югу от Луары, стал языком великой поэзии трубадуров, языком Достоинства, Рыцарской Доблести и Куртуазной Любви. Именно там, в окситанском ареале, возник культ Прекрасной Дамы, оказавший сильнейшее влияние на мировую культуру. Одновременно этот язык стал языком ереси катаров и вальденсов, увидевших в католицизме излишне «роскошную» религию, предавшую заветы Евангелия.