Чтение онлайн

Как и вся средневековая Европа, Окситания входила в единое христианское пространство, где одним из двух столпов власти — наряду с королем — оставалась Церковь. Но в Окситании централизованная власть отсутствовала, в обществе процветала веротерпимость, а яркая городская культура гораздо больше привлекала людей, чем культура церковная. Церковь утратила свое главенствующее положение в духовной жизни людей; сами прелаты, ощутив на себе притягательность светских новшеств, попадали в водоворот повседневной суеты и, забросив свои непосредственные обязанности, принимались соперничать в роскоши с купцами и вельможами, бороться за привилегии и земли и конфликтовать с сеньорами. Епископы, избранные общинами (это право Папа отобрал у окситанцев только в середине XII века), больше занимались мирскими делами общины, нежели духовными. Как пишет Н.А. Осокин, ссылаясь на письма Папы Иннокентия III, «священники сделались торговцами, процентщиками, фальшивомонетчиками. Они пьянствуют, разбойничают, святотатствуют и в то же время совершают всевозможные насилия над подчиненными» (Осокин 2000: 88). В итоге авторитет Церкви на юге Франции упал чрезвычайно низко.

2. «Ересь поднялась, как гад со дна морей...»

Начиная с XI века в Западной Европе стали появляться инакомыслящие, в которых насторожившийся клир распознал дуалистов, чья доктрина уходила своими корнями в учение манихеев, последователей полулегендарного перса Мани[822]. Манихейство пришло с Балкан вместе с болгарскими богомилами, через Далмацию проникло в Северную Италию, а оттуда дальше — во Францию и Германию. К началу XII века присутствие еретиков-дуалистов, именовавшихся «катарами», что по-гречески значит «чистый», было отмечено во Фландрии, Швейцарии, Льеже, Реймсе, Везеле, Артуа и Ломбардии, где их именовали патаренами. Во Франции катары объявились еще раньше. Но если к северу от Луары их учение не нашло достаточно адептов, а немногих сторонников Церковь отправляла на костер (как это произошло в 1017 году в Орлеане, где сожгли двух уличенных в катарской ереси каноников собора Святого Креста), то к югу оно распространилось среди самых различных слоев общества — от владетельных сеньоров до городской бедноты.

Катары утверждали наличие двух начал — доброго (Бога) и злого (Сатаны)[823]. Все, что материально, в том числе и человеческое тело, являлось, по их мнению, творением Демиурга, Духа Зла. Добрый Бог выступал творцом человеческой души, заключенной в темницу телесной оболочки. Чтобы вернуться в царство Бога, душе предстояло избавиться от материальной оболочки, иначе говоря, пройти покаяние, которое не заканчивалось со смертью тела. Веруя в переселение душ, катары исповедовали ненасилие и вегетарианство, полагая, что убийство прерывает путь покаяния души, способной вселиться в любое тело, в том числе и тело животного. Есть можно было рыбу, считавшуюся порождением грязи. Известен случай, когда в 1052 году германский император Генрих Черный, будучи в Госларе, приказал повесить нескольких еретиков, объявленных катарами только на том основании, что они отказались убить курицу. Катары отрицали римскую обрядность, храмы, иконы, крест, воплощение Христа считали призрачным, отвергали Ветхий Завет, феодальный суд, основанный на личной клятве, проповедовали аскетизм, безбрачие и непротивление насилию. Адепты учения делились на два разряда: верующие и «совершенные» (пастыри). Христианскому крещению водой противопоставлялось крещение Святым Духом, во время которого на голову испытуемого возлагали Евангелие и читали «Отче наш», главную молитву катаров. Разумеется, от простых верующих не требовалось ни аскетизма, ни безбрачия. Исполняя скромные обряды катаров, верующие должны были преклонять колена, когда мимо проходил «совершенный» (или «совершенная», ибо женщины также имели право принимать посвящение[824]), раз в месяц исповедоваться в присутствии своих собратьев и перед смертью принять «утешение» (consolament). Обряд «утешения», означавший духовное крещение, имел двоякое значение. Для того, кто желал принять посвящение, стать проповедником, обряду предшествовала определенная подготовка, ибо, приняв «утешение», он становился «совершенным», то есть отрекался от мирской суеты и принимал аскезу. Поэтому простые верующие до последнего момента откладывали принятие этого таинства, заключая с «совершенным» договор, дабы тот перед смертью дал ему «утешение», сулившее надежду на прощение грехов. Если умирающий выживал, то «утешение» считалось недействительным, человек возвращался к жизни простого верующего, но при желании мог начать готовиться к принятию «утешения» с целью стать «совершенным». В 1167 году в городке Сен-Феликс-де-Караман в Лангедоке состоялся катарский Собор под председательством прибывшего из Константинополя епископа Никиты, в котором католические священники тотчас увидели катарского Папу. Скорее всего, целью Собора было определение территориальных границ диоцезов и постановка во главе каждого своего епископа.

Успешному распространению катаризма в Окситании способствовал целый ряд факторов, среди которых следует назвать и упадок авторитета Церкви, и политическую разобщенность, и исконно терпимое отношение к иным вероучениям, и высокоразвитое для того времени чувство личного самосознания и свободы у южан, и присущую обществу, жившему на перекрестках торговых путей, жажду новизны. Развращенным нравам духовенства катарские пастыри противопоставили бедность и целомудрие, что не могло не вызывать уважения у населения. В сандалиях и простых черных рясах «совершенные» ходили по краю, убеждая и даруя утешение страждущим, будь то рыцарь или нищий. Они не брали денег за совершение обрядов, раздавали полученные пожертвования нуждающимся, а в случае необходимости жили своим трудом — ремеслом или торговлей, ибо, в отличие от католиков, им дозволялось заниматься финансовыми операциями, в том числе и дачей денег в рост. Катарские общины нередко организовывали ткацкое производство, за что катаров прозвали «ткачами»[825]. Альбигойскую веру принимали люди всех социальных слоев: от дворян до клириков, от горожан до крестьян, от купцов до рыцарей.

Официальная Церковь чаще обращалась к своей пастве на малопонятной латыни, катары же наставляли и проповедовали на всем доступном языке «ок». В краю, где, по определению Ж. Дюби, процветала «культура свободной и открытой дискуссии» (Дюби 2001: 47), где умели ценить слово и словесные состязания всегда собирали множество участников и зрителей, катары охотно вступали в диспуты с католиками и зачастую выходили победителями. Прелаты нередко жаловались, что их оппоненты не могут связать два слова по-латыни, а потому им, привыкшим к латинским диспутам, сложно с ними разговаривать. Катары допускали к участию в диспутах женщин, что для Средних веков являлось неслыханной дерзостью. Когда в 1207 году на диспуте в Памье, где от официальной Церкви выступали епископ Осмы Диего де Асевес и Доминго де Гусман, слово взяла «совершенная» Эсклармонда, сестра графа де Фуа, один из возмущенных монахов воскликнул: «Идите к вашей прялке, вам здесь не место!»

Обращаясь к неискушенным слушателям, катарские проповедники подчеркивали те черты своего учения, которые роднили его с традиционной христианской верой, свою близость к евангельской Церкви, от которой отреклась церковь Римская, именуемая ими «синагогой Сатаны». Себя они именовали христианами, апостолами и христовыми бедняками, а верующие называли своих пастырей «добрыми людьми» или «добрыми женщинами». Принятое историками название «катары» было дано Церковью, видевшей в последователях этого вероучения злостных еретиков. Из застенков инквизиции вышло и название «совершенный» — «совершенный еретик», как называли инквизиторы не пожелавших отречься от своей веры «добрых людей» (см.: Brenon 2007: 22). Также катаров называли «буграми» (bougre, bolgre) — искаженной формой слова «болгарин» (bulgare). (В Болгарии катаров именовали богомилами[826].) На юге Франции они получили название альбигойцев.

Согласно Ф. Ньелю, впервые слово «альбигойцы» для обозначения катаров было употреблено в 1181 году в «Хронике» Жоффруа, аббата из Вижуа; однако точные причины возникновения данного термина неизвестны, так как, по утверждению автора, в Альби адептов катаризма было не больше, чем в других городах Окситании (см.: Niel 1987: 57). Возможно, это слово напоминало о случае, произошедшем в самом начале XII века: когда епископ Альби Сикар приказал сжечь заживо нескольких еретиков, народ возмутился и освободил приговоренных. Как пишет М. Рокбер, слово «альбигойцы» в значении «катары» впервые появилось в 1163 году, в постановлениях VI Турского собора (см.: Roquebert 1999: 17). Возможно также, название это появилось после диспута, состоявшегося в 1165 году в Ломбере (неподалеку от Альби), когда сразу несколько именитых епископов потерпели в споре поражение от катаров. А ученые монахи-бенедикгинцы из конгрегации Сен-Мор связывают название «альбигойцы» с тем, что еретики, осужденные в 1179 году на III Лагеранском соборе, были родом из Гаскони и Альби (см.: Vic, Vaissette 1737/3: 553 (n. 13)). С XIII века название «альбигойцы» применительно к катарам Окситании стало употребляться большинством хронистов.

Необходимо отметить, что основная часть знаний об альбигойцах и их учении почерпнута из документов главного оппонента — Римской церкви и главного гонителя — инквизиции. Среди немногих сохранившихся текстов самих катаров наиболее полными являются «Ритуал» (XIII век), представляющий собой описание главного таинства катаров — «consolamene; трактат Джованни ди Луджио из Бергамо «Книга о двух началах» (ок. 1250), и «Катарский трактат» некоего Бартоломе, обнаруженный среди листов рукописи «Книги против манихеев» (1222—1223) Дуранда из Уэски[827]. Исходя из доктринальных предпосылок, учение катаров традиционно рассматривается не как ересь внутри христианства, а как иная религия; манихейские корни кагаризма подчеркиваются целым рядом авторитетных историков (см., напр.: Ле Гофф 2007: 134; Roche 1957: 72 ff.). Но современные исследования, посвященные «бытованию» альбигойской веры, ее восприятию простыми верующими, а также христианская аргументация в текстах катаров отодвигают дуализм и докетизм[828] на второй план и позволяют говорить об альбигойской ереси как об относительно традиционном течении в средневековом христианстве, основанном на идеале монашеского аскетизма (об этом, в частности, см.: Brenon 1996; Duvemoy 1977).

3. «...В сем краю жизнь завершится крахом...»

Когда к концу XII века в Окситании сложилась Церковь катаров, папский Рим обратил пристальный взор на юг Франции, тем более что доходов оттуда поступало все меньше: приверженцы нового учения не выплачивали десятину, а знатные сеньоры проявляли удивительное равнодушие к своим религиозным обязанностям, лишая храмы и их служителей своих щедрот. Веротерпимость окситанского общества пришла в противоречие с Римской церковью[829].

Почти за полвека до начала крестового похода на борьбу с альбигойской ересью в Окситанию отправились проповедники. В 1145 году в Тулузу прибыл Бернар Клервоский[830], однако ему пришлось проповедовать едва ли не в пустых стенах. Аббата из Клерво Анри де Марсиака, побывавшего на юге Франции в 1178 и 1181 годах, приверженцы кагаризма встречали враждебно и осыпали оскорблениями прямо на улицах. Аббат отлучил от Церкви Рожера Тренкавеля (отца Раймона Рожера, которому суждено погибнуть в застенках крестоносцев), с чьего попустительства был арестован и заключен в одну камеру с еретиком епископ Альби, а в Тулузе добился покаяния видного апостола новой веры — Пейре Мауранда. Но отдельные неудачи не поколебали позиций альбигойцев. И даже те, кто сохранил верность Церкви, на уговоры папских легатов и епископов выдать еретиков, отвечали: «Мы не можем этого сделать, ведь это наши братья, они живут рядом с нами, и мы хотим жить с ними в мире».

Не справившись с альбигойцами в одиночку, клир обратился за помощью к светской власти. В последнем каноне III Латеранского собора, созванного Папой Александром III[831] в 1179 году, говорилось, что Церковь «вынуждена обращаться к мирским законам и просить помощи у государей, дабы страх перед светской казнью побуждал людей прибегать к средствам духовного исцеления» (цит. по: Люшер 2003: 51). Но в Окситании, где знать сама находилась под влиянием катаров, призывать ее на борьбу с ересью было практически бесполезно, особенно когда в 1194 году графа Тулузского Раймона V, пытавшегося оказать поддержку Церкви, сменил его сын Раймон VI, поддерживавший альбигойцев не только из политических соображений, но и из личных симпатий. Подлинным инициатором непримиримой борьбы с альбигойцами стал Папа Иннокентий III, избранный наместником святого Петра в 1198 году, когда ему исполнилось тридцать восемь лет. После бесславного завершения 4-го крестового похода, во время которого в 1204 году крестоносное воинство разграбило Константинополь, взоры Папы обратились в сторону юга Франции, куда он ранее отправил своих легатов Ренье и Ги, а затем монахов цистерцианского аббатства Фонфруад — Пьера (Петра) де Кастельно и Рауля. В 1204 году на помощь к ним прибыл влиятельный церковный сановник Арно Амори, аббат из Сито, головного аббатства цистерцианского ордена, ставшего в начале затяжной войны с альбигойской ересью главной опорой папства. Именно Арно Амори, когда накануне осады Безье воины спросили его, как отличить еретика от католика, ответил: «Убивайте всех, Господь разберется».