Чтение онлайн

? «До самой Адриатики» (мг.).

Я думаю о прекрасной погоде, какая стоит нынче, и о листьях, таких в эту пору зеленых. В прошлом году я был в это время в Швейцарии и даже вообразить себе не мог всего того, что уже произошло и что еще произойдет. Прощайте; Вы знаете, с каким нетерпением я жду Ваших писем. И не забывайте точно и ясно сообщать мне все Ваши планы.

199

Париж, (13у июля (1859}.

Почему Вы так долго не давали о себе знать? Теперь мне представляется очевидным, что Вы не собираетесь покидать (Гренобль), и потому я умираю от желания поехать и повидаться с Вами там. Мы с леди *** могли бы устроить прогулку по горам Дофине. Поразмыслите над моим предложением. Вы не поверили бы, как часто — с тех пор, как установилась хорошая погода,— посещают меня видения; то мне видится Аб-бевиль 4, то Версаль.

Меня называют пророком за то, что три дня назад я предсказал заключение сепаратного мира3 между двумя императорами за счет нейтральных стран. Признаюсь, осуществление последней части пророчества представляется мне мало исполнимым. Однако ж и не вполне безнадежным; во всяком случае это было бы справедливо с точки зрения морали, ибо, как говорил Солон 3, тот, кто не принимает участия в гражданской войне, должен быть объявлен врагом общества. Моего бедного слугу ранило в ногу при Сольферино4 — раздроблена кость. Но раз он сумел написать мне всего через девять дней после битвы и раз ему ногу не ампутировали, значит есть надежда, что он выпутается. В доме у нас все рыдают, и я не знаю, как теперь меня будут кормить. А я, к слову сказать, чувствую себя довольно скверно. Сплю очень плохо, часто задыхаюсь. И, употребляя Ваше любимое выраженье, очень по Вам скучаю.

Прощайте.

200

Париж, вторник вечером, (19} июля 1859.

Вы единственная, кто показал мне положительные стороны заключенного мира 4. Может статься, он был и необходим, но стоило ли начинать так удачно только для того, чтобы в результате прийти к путанице, худшей, чем ’все, что было до сих пор. И так ли уж важна для нас,— принимая во внимания все обстоятельства,— свобода горстки фигляров и шутов?4 А нынче вечером мы услышали то, о чем Вы прочтете в «Мониторе». Сказано было хорошо, весомо и как будто бы искренне и честно. Чувствовалась и правдивость и доброта. Офицеры, возвращающиеся оттуда, говорят, что все итальянцы — горлопаны и трусы, что дрались одни пьемонтцы, которые, правда, уверяли, что мы им только мешали и что без нас они действовали бы лучше.

Императрица спросила меня по-испански, как мне показалась речь; из этого я заключил, что сама она недовольна. Я ответил, стараясь сочетать лесть с искренностью: «Миу necesario» 85. Говоря по совести, он мне нравится, и как это он мило сказал 2: «Поверьте, мне ничего не стоило и пр. и пр.».

Делая Вам какое-либо предложение, я всегда до крайности серьезен. А потому все зависит от Вас. Меня приглашают поехать в Шотландию и Англию. Если же Вы вернетесь в Париж, я с места не двинусь. И буду бесконечно Вам признателен; когда бы Вы представляли себе, сколько радости можете мне доставить, надеюсь, Вы не стали бы колебаться. Итак, я жду последнего Вашего слова. Нынче утром я страшно перепугался. Ко мне явился какой-то господин, одетый в черное, весьма благопристойный с виду, в ослепительно белой рубашке, с лицом прекраснейшим и благороднейшим; назвался он адвокатом. Едва присев, он сообщил, что направляет его рука Всевышнего, он же лишь недостойный Его инструмент, во всем Ему повинующийся. Этого господина обвинили в покушении на жизнь его привратника, которому он якобы угрожал кинжалом; а на деле-то он показал ему распятие85 Рассказывая,— чертово отродье! — он дико вращал глазами и прямо-таки завораживал меня. К тому же, не прерывая рассказа, он то и дело запускал руку в карман сюртука, и я ожидал, что он вот-вот вытащит оттуда кинжал. К несчастью, ему достаточно было выбрать один из тех, что лежат у меня на столе. В моем же распоряжении была лишь турецкая трубка, и я высчитывал минуту, когда осторожность заставит меня сломать ее об его голову. Наконец он достал из этого проклятого кармана четки. И опустился на колени. Меня обуревал страх, но я и бровью не повел,— что делать с сумасшедшим? Затем о<н ушел, не переставая бормотать извинения и благодарить меня за интерес, какой я к нему выказал. Несмотря на ужас, который внушал мне звериный блеск его глаз, невообразимо, клянусь Вам, страшных и пронзительных, я совершил один любопытный эксперимент. Я спросил, в точности ли он уверен, что направляем рукою Всевышнего, и проверял ли он это как-либо. Я напомнил ему, что Гедеон, услышав повеление Бога 3, проверил, подлинно ли Бог зовет его, попросив хоть два-три мелких знамения. «Вы знаете русский?» — спросил я его. «Нет».— «Хорошо; тогда я сейчас напишу две фразы по-русски на листочках бумаги. На одном из них я напишу богохульство. И если верить тому, что Вы утверждаете, один из этих листочков должен внушить Вам ужас. Хотите попробовать?» Он согласился. Я написал. Упав на колени, он прочел молитву и вдруг произнес: «Господь отвергает столь легкомысленный опыт. Речь должна идти лишь о материях высоких». Разве не вызывает у Вас восхищения осмотрительность несчастного безумца, 'опасавшегося в своем невежестве, что опыт может не получиться!^

Прощайте; я жду скорейшего ответа.

201

Париж, 21 июля 1859.

Вчерашнее письмо мое разминулось с Вашим. Вернее, с тем, что Вы мне послали: письмом ведь это не назовешь — так, жалкая какая-то папильотка. Я без труда представляю себе ту до крайности рассеянную жизнь, какую Вы ведете там теперь, когда опасность, угрожавшая брату Вашему, миновала. В эту страшную жару я чувствую себя прескверно — совсем потерял и сон, и аппетит. Вы же, не сомневаюсь, отнюдь не страдаете отсутствием ни того, ни другого. Временами мне кажется, что я саженными шагами приближаюсь к собственному памятнику. Мысль эта порой становится неотвязной, и я очень желал бы от нее избавиться. Это одна из причин, в силу которых мне так хотелось бы Вас видеть. Вы получите сразу два моих письма. И надеюсь, дадите на них ответ решительный и прямой.

Я читаю теперь «Письма госпожи дю Деффан» *, которые сильно Вас позабавят. Это картина общества весьма приятного, нравов не слишком легкомысленных, во всяком случае легкомысленных совсем не в той степени, как принято считать. Удивили меня две особенности, отличные от нынешнего времени,— во-первых, всеобщая потребность нравиться и готовность тратить для этого деньги без счета. А во-вторых — искренность и постоянство в привязанностях своих. То были люди много приятнее нас, а в особенности Вас, которую я больше нисколько не люблю. Прощайте; я нынче в слишком дурном расположение духа, чтобы писать Вам далее. Последние несколько дней у меня возобновились сердцебиения, отчего появилась ужасная слабость и раздражительность.

202

Париж, суббота, 30 июля 1859.

В Париже я пробуду до 15 августа, а потом, возможно, съезжу на несколько дней побродить по Шотландскому нагорью *, Но, разумеется, я по-прежнему и прежде всего сообразуюсь с Вашими планами, и в назначенный Вами день, можете быть уверены, я появлюсь. Вот видите, сколь я точен; попытайтесь и Вы в ответах своих хотя бы в некоторой степени следовать моему примеру. Сдается, что теперь Вы жить не можете без гор и вековых лесов. А солнце, верно, уже позолотило и округлило Вас. Впрочем, я счастлив буду Вас видеть в любом виде и, не сомневайтесь, в отношении к Вам Вы встретите лишь самую глубочайшую нежность. Из Ваших писем я заключаю, что время Вы проводите необыкновенно весело — в прогулках и разнообразнейших забавах. И теперь ломаю голову, стараясь понять, кто обладает большими достоинствами — житель Па-де-Кале или житель Гренобля. Взвесив все, я склонился бы в пользу первого, ибо он менее шумлив и никогда не имел парламента 2, а значит и уверенности в своем недюжинном уме и политическом весе. Знавал я, правда, двух весьма толковых гренобльцев, да и то они всю*

жизнь прожили в Париже. А уж женщин тамошних я и вовсе себе не представляю. Не так давно я отказался живописать впредь сердца человеческие, дабы не пробуждать в себе интереса к состоянию умов в нынешние времена .................... .

Я все еще хвораю, и порой у меня возникает подозрение, что я еду в поезде, путь которого ведет к могиле. Кое-когда я этой мыслью мучаюсь, а кое-когда нахожу в ней утешение, какое испытываешь на железной дороге, зная, что теперь ты не отвечаешь ни за что — все в руках неодолимой высшей силы....................

203

Париж, 12 августа 1859,

Собираюсь нанести Вам визит еще до конца нынешнего месяца. Вполне возможно, что прежде, чем ехать в Испанию, я съезжу в Англию \ Правда, я не слишком уверен, что в Испанию вообще стоит ехать. Говорят, теперь там свирепствует холера, и она, наверное, разогнала друзей, которых мне хотелось повидать. А когда я смогу повидать Вас? Если Вам угодно затянуть переговоры, Вы действуете искуснее австрийских дипломатов и мигом находите способы отложить все на неопределенное время. Ответьте поскорее. Разумеется, я всегда соглашусь с вескими доводами, с разумными возражениями, но только в том случае, когда мне высказывают их искренне и без обиняков. Вы же знаете, что если придется выбирать между величайшим для меня счастьем и малейшим неудобством для Вас, я никогда не стану колебаться. Я говорил Вам, что читаю «Письма госпожи дю Деффан» и новеллы. Они забавны чрезвычайно и дают, по-моему, довольно ясное представление об обществе той поры. Однако ж там много попадается повторов. Впрочем, Вы прочтете, если пожелаете, сами.

Прощайте.

204

Париж, суббота, 3 сентября 1859.

Я так боюсь, что в нынешнем году мы уже не встретимся по эту сторону Ахерона, и потому не хочу уезжать, не попрощавшись с Вами и не поставив Вас в известность о моих странствованиях. Отбываю я в понедельник, то есть послезавтра, прямо в Тарб1, где пробуду числа до 12-го, а то и до 15-го. Затем на несколько дней я возвращусь в Париж и вскорости выеду в Испанию. Верь я в предчувствия, я поостерегся бы перебираться через Пиренеи, но теперь отступать уже поздно, да и надобно навестить Мадрид, быть может, в последний раз 2. Слишком я уже стар и болен для того, чт^эбы предпринимать снова подобную экспедицию. И если бы я не почитал долгом совести попрощаться с ближайшими

своими друзьями, я никуда бы из своей норы не двинулся. Не могу сказать, чтобы я был болен, но нервы у меня в таком состоянии, которое хуже любой болезни; я не сплю, не ем и мучаюсь blue devils*. Утешает меня лишь то, что Вы веселитесь вовсю и заметно округляетесь среди Ваших гор и провинциалов.

Я выписал из Лондона «Мемуары княгини Дашковой» 3 и по сию пору оплакиваю те тридцать франков, которые за них заплатил. По возвращении из Тарба4 мне обещали дать роман, написанный по-малоросски 5 и переведенный на русский г. Тургеневым. Говорят, это шедевр, намного превосходящий «Дядю Тома»6. Кроме того, вышли «Письма принцессы Урсенской» 7, которые мне очень рекомендуют. Однако ж на меня эта дама наводит такой ужас, что я решительно не желаю их читать. Интересных же новинок я не знаю; сидя вечерами один, я начинал множество книг, но не нашел среди них ни одной, которую стоило разрезать. На днях я повстречал г. Абу 8 — он мил по-прежнему. И кое-что обещал мне. Сам он обосновался в Саверне 9 и день-деньской пропадает в лесах. Месяц назад он встретил в лесу престранное животное: передвигалось оно на четвереньках, одето было во фрак, обуто — в лакированные ботинки без каблуков; оказалось, что это — профессор риторики из Ангулема, который, переживая семейные неурядицы, отправился в Баден играть, за ничтожное время просадил все, что у него было, а возвращаясь лесами во Францию, заблудился и целую неделю ничегошеньки не ел. Абу принес или притащил его в деревню; там его напоили и дали чистое белье, что не помешало ему через неделю умереть. Видимо, если животное, именуемое человеком, оказывается на некоторое время в полнейшем одиночестве и достигает определенной степени физического истощения, видимо, говорю я, венец природы вновь становится на четвереньки. Абу уверяет, что впечатление существо это производит мерзейшее... Пишите мне на адрес г. Государственного министра в Тарб.