Чтение онлайн

Каковы планы Клайд об устройстве задуманного ею культурного очага? Ведь такие благие начинания нельзя осуществлять в самой середине сезона. Конечно, наверное, Вы теперь имеете более точные сведения и об Адриане, и о планах Кл[айд]. Надеемся, что теперь Ваше здоровье наладилось. Очень тревожимся как за судьбу архивов, так и за открытие Школы. Удалось ли составить хотя бы маленький Совет преподавателей, на который можно бы опереться в случае каких-либо новых нападений? Ведь против таких закоренелых злоумышленников нужно призвать к действию все полезные элементы. Шлем Вам все наши лучшие мысли. Храните Музей и все документы.

Сердцем и духом с Вами,

Е. и Н. Р.

196

Е. И. Рерих, Н. К. Рерих — З. Г. Лихтман, Ф. Грант, К. Кэмпбелл и М. Лихтману

23 окт[ября] 1936 г.[Наггар, Кулу, Пенджаб, Британская Индия]

№ 111

Родные Зин[а], Фр[ансис], Амр[ида] и Мор[ис],

Получились письма с «Гинденбургом» от Зины 8-го и от Франсис 9 окт[ября]. Жаль, что такая скорая возможность уже прекратилась на зимнее время. Получилась также Ваша телеграмма с вопросом, следует ли принимать дальнейшее замедление со стороны оппонентов. Вы уже получили наш ответ, что принимать их промедление более не следует. Вообще, промедление (дрэггинг[564]) не заключается лишь в откладывании самого дела, под этим прежде всего предполагается затяжной процесс самого судоговорения и разбора. Такой процесс всегда дает возможность адвокатам в случае, если они увидят успешность противника, найти возможность протянуть, пока они сами озаботятся новыми удачными соображениями. Очень нас тревожит обстоятельство, о котором мы писали уже много раз, а Е. И. писала даже еще до моего приезда в Индию. Ввиду того что злоумышленники не останавливаются ни перед чем, они могут даже в ночное время взломать замки или подобрать ключи и вытащить у Вас какие-либо ценные документы и всякие бумаги, особенно же о времени основания Учреждений. Беззастенчивые узурпаторы могут или сами, или через подосланных людей вытащить нужные документы. Совет был Дан уже многократно о том, чтобы документы хранились не только в порядке, но именно в надежном месте. Представьте себе на минуту, что злоумышленники посредством каких-то своих клевретов вытащат из Ваших файл[сов] все нужные документы, которые являлись бы неоспоримыми доказательствами Ваших прав. Если даже Вы и будете помнить о том, что нечто очень важное пропало, то такое Ваше голословное показание вряд ли будет принято во внимание. Не нужно ли сделать списки в присутствии хотя бы двух достоверных свидетелей? А впрочем, еще лучше перенести все документы в надежное место. И помещения Школы и «Пресса», к сожалению, уже не могут считаться надежными местами. Вы уже удостоверились, как летом злоумышленники переменили замки, ворвались в помещение и желали все исковеркать. Повелительно необходимо охранить документы, бумаги учреждений, переписку от возможности кражи. Весь этот год такое обстоятельство тревожит нас, и такая степень беспокойства не может быть без основания. Знаем, что Вы принимаете все меры к ограждению архивов. Морис всегда говорил, что у него архив в полном порядке, и это доставляло мне большую радость. Помните, еще из Монголии в начале июня 1935 года послал Вам статью «Архивы»[565]. Теперь же, когда Вы многократно убедились в полной беспринципности злоумышленников, то можно ожидать самых злейших подкопов и под архивы. А ведь именно эти документальные доказательства являются Вашим крепчайшим щитом. Если злоумышленники их похитят, то чем же можно доказать, что подобные документы существовали? Не дай Бог, чтобы что-нибудь случилось и в этом отношении. Но все же хотя бы и все было в порядке, проверьте все бумаги еще раз. Недаром так тревожно об этом обстоятельстве.

Некоторые корреспонденты в письмах своих называют происходящее в Нью-Йорке схизмою (скизм)[566]. Этим выказывается полное непонимание случившегося. Разве можно назвать схизмою кражу шер? Ввиду таких явных непониманий действительности еще более повелительным становится скорейшее основание Общества. Если Комитет считается маленьким и неформальным, то общественное мнение может опираться лишь на нечто вполне формальное и немаленькое. Между прочим, иногда упоминается какое-то предположение о возможности соглашения. Трудно себе представить, какое такое соглашение возможно с тиграми и волками, но если бы кто-то заговорил о таком соглашении, то спросите его, как он себе вообще такое соглашение представляет. Наверно, когда он подумает о таком соглашении конкретно, то вряд ли найдет подходящие условия. Ведь Вы все и мы ни в чем не менялись и ни на кого не нападали. На всех нас напали неожиданно и беспричинно с явным предумышленным намерением искоренить всех членов совета и завладеть всем. Неужели же это явное на нас всех нападение все-таки еще не ясно кому-то? Интересно бы знать, о каких таких соглашениях вообще возможны рассуждения. Если и помещение Школы и «Пресса» находятся под опасностью, то ведь и Музей находится в таком же положении. Морис, как ближайший заведующий Музея, конечно, будет в курсе всяких на Музей нападений. Ведь заговор существует, и нинкомпупы и даже министры в нем участвуют. За целый год невозможно было распознать, на чем именно основан заговор, и даже остались неизвестными точные пункты обвинений. Не зная этих точных формулировок, ни Вы ни мы не можем и отвечать так же точно, хотя и вся правда, и все факты за всех нас. Также тревожимся, как открылась Школа. Есть ли ученики у Зины и у Мориса, и какие классы с какими преподавателями удалось сохранить? Конечно, злоумышленники будут ловить учащихся даже в подъезде, будут перехватывать письма — обо всем этом Вы уже достаточно нам писали. Но все же хотя бы даже в уменьшенном размере Школа должна быть, ибо дело образования не может быть нарушено узурпаторами.

Посылаем Вам наши лучшие мысли — держите крепчайшее единение, приближайте друзей — и старых, и новых.

Сердцем и духом с Вами,

Е. и Н. Р.

197

Н. К. Рерих — Р. Я. Рудзитису

24 октября 1936 г.[Наггар, Кулу, Пенджаб, Британская Индия]

Родной Рихард Яковлевич,

Только что получили Ваше славное письмо от 16-го и сегодня же спешу написать Вам, хотя бы и не заказным, ибо сегодня почта по случаю местного праздника закрыта. Ваша мысль об издании Сборника, посвященного памяти Ф. Д. Лукина, превосходна[567]. Именно к трехлетию его ухода такая книга очень хороша. Конечно, кроме статей друзей и сочленов могут быть включены и его статьи. Со своей стороны я дам статью «Светлой памяти Ф. Д. Лукина»[568]. Именно нужно достойно отмечать память незабываемых больших деятелей. В истории Латвийского нашего Общества такой памятник останется лучшим поощрением молодых начинающих работников. Итак, еще раз скажу, что мы все в восторге от этой мысли и желаем Вам успешно, как всегда, осуществить ее.

С этой же почтой было получено любопытное письмо c Дальнего Востока, а также трогательно сердечное письмо Ф. А. Буцена. В письме с Даль[него] Востока прислали вырезку из японской газеты «Харбинское время», где некий Морозов (думаем, что псевдоним) под заглавием «Драгоценная откровенность адептов Белой ложи» на четырех с половиной больших колонках всячески ругает книгу А. И. Клизовского о масонах. Конечно, такой отклик мерзкой газеты и нужно было ожидать. Конечно, каждому покажется странным, почему именно японская газета так занимается этими вопросами, но, зная, какие отбросы в ней работают, можно не удивляться происходящей нескончаемой гадости. (Газета от 21 сентября.) Любопытно, что именно не дает спать Рижскому Шмитду? Сопоставляя его выпады с харбинским мракобесием, можно заподозрить его участие в этой подкупной шайке. Не к ней ли относится и Дикман? К сожалению, этого номера журнала «Йога» мы не имеем, но выпишем его из Бомбея. Вполне оценивая все выпады черной ложи и не придавая им особого значения, все же нужно внимательно следить за ними, чтобы быть в курсе всего происходящего. Ведь дни не простые, но Армагеддон гремит. Также Ф. А. сообщает, что какие-то власти считают меня «жидом»; сообщите, пожалуйста, кого он имеет в виду, ибо это наименование слишком напоминает Ваську Иванова, с тою лишь разницей, что в Харбине тот относил это название не ко мне, а к Елене Ивановне. До сих пор мы не слыхали, чтобы какие-либо власти впадали в такое грубое невежество. Будьте добры пояснить нам подробнее. Вполне одобряем все Ваши соображения о посылке журналов и книг в Шв[ецию]. Сделайте так, как лучше, ибо Вам на месте пути виднее. Обо всех результатах будем рады слышать. «Нерушимое» прошу послать по всем адресам, ранее данным. Там же будут радоваться и Вашей книге. Кроме того, пожалуйста, пошлите Г. М. Калантаевскому по адресу: почт[овый] ящ[ик] № 40, Чифу, Китай. По его же адресу, пожалуйста, пошлите «Врата» и «Нерушимое» для Всев[олода] Иванова (сам он находится в Шанхае, но адреса его я не знаю). Калантаевские — прекрасные люди. Е.И и я шлем Вам всем наши лучшие приветы. Е. И. погружена в манускрипт «Т[айной] Доктрины».

Сердцем и духом с Вами.

Сердечно радуемся тому, что Альфред Хейдок вспомнил свой родной язык, — это ему облегчит почтовые сношения с Вами. Полагаю, что Вы имеете его книгу «Звезды Маньчжурии»[569]. Пошлем ему отсюда вашу книгу «Kulruras Celvedis»[570]. Хейдок талантливейший человек, но, как Вы отлично поймете, ужасная харбинская атмосфера болезненно отзывается на такой одаренной натуре. Вы Вашею всегдашнею сердечностью, отзывчивостью и уравновешенностью можете очень помочь его кипучей натуре. Конечно, имейте в виду, что вся почта вскрывается, и потому [ни] Швеция, ни другие страны не должны быть вообще поминаемы.

198

Н. К. Рерих — З. Г. Лихтман

26 октября 1936 г.[Наггар, Кулу, Пенджаб, Британская Индия]

Спасибо, родная наша Зиночка, за Ваши сильные и прекрасные письма. Как хорошо работает Ваша психическая энергия и противостоит всем злым стрелам. Знаем, откуда идет веяние на Миллера, потому будьте с ним очень осторожны. Так много злобных боковых источников, и нужно быть с ними весьма осмотрительными. Замечательно наблюдать, как даже полезнейшие люди могут быть частично парализованы. Весьма ценим суждение Брата, ибо он уже хотя бы и внутренне оказал много пользы. Хочется именно Вам шепнуть нашу радость о Вашей прочной психической энергии. Надеемся, что Морис оправился и теперь особенно зорко стоит на страже Музея и протестует против всех злоупотреблений. Получил ли Фокин мою книгу, как видно, она была послана вовремя? Ведь мы не предполагали ухода Мордкина и Ваших последующих переговоров. Сообщаю Вам адрес писателя под псевдонимом Гри, помещающего фельетоны из Америки в рижской газете «Сегодня». Думается, если бы Вам удалось его повидать и без всякого аларма широко рассказать об Учреждениях, об аффилиации с Фокиным, о Бостонской выставке и о всяких созидательных преуспеяниях, это было бы хорошо. Не нужно допустить, чтобы через этот канал в рижскую прессу могли проникнуть какие-либо мрачно алармические сведения. Итак, еще раз шлем Вам наши самые сердечные мысли. Е. И. так рада удостоверить Вашу сильную и добрую психическую энергию — страж верный. О многом знаменательном можно бы писать, но в письмо не вместится. Привет С. М. и Морису.

Сердцем и Духом с Вами,

Н.

[P. S.] Анри Гри — Гарри Гиршфельд: 1326 Madison Ave[nue]. New York.

199

Е. И. Рерих, Н. К. Рерих — З. Г. Лихтман, Ф. Грант, К. Кэмпбелл и М. Лихтману

26 окт[ября] 1936 г.[Наггар, Кулу, Пенджаб, Британская Индия]

№ 112

Родные наши Зин[а], Фр[ансис], Амр[ида] и Мор[ис],

За эти дни пришло письмо Зины от 6 окт[ября]. Мы порадовались сильно открытию Школы, содружеству с Фокиным и по другим классам. Можно сердечно поздравить Зину с такою победою, ибо начать Школу при всех существующих адских условиях весьма трудно. Удалось ли также сделать Совет Преподавателей в качестве еще одного охранительного аппарата? Также надеемся, что теперь уже вполне съехались члены Образовательного Комитета, и они могут в собрании еще раз выразиться обо всем происходящем. Теперь уже вернулся Морис, и таким образом надзор за состоянием Музея будет еще усилен.

Еще и еще повторяем, что по декларации 1929 года Музей не может быть исковеркан. Ведь все мы подписывали эту декларацию не как просьбу о принятии Музея государством, но именно как нашу твердую и непоколебимую декларацию в том, что мы считаем Музей со всем его содержимым собственностью нации. Наверное, злоумышленники в желании все разрушить будут напирать на то, что Правительство не прислало письменного ответа на декларацию. Но если наши юристы внимательно прочтут текст декларации, то они убедятся в том, что она и не требовала никакого ответа, ибо ЭТО БЫЛА ДЕКЛАРАЦИЯ, а не просьба. Если бы Правительство было вообще против декларации, то в таком случае оно бы и уведомило нас письменно. Но ведь этого не было, и таким образом уже семь лет декларация была в силе, ничем и никем не опровергнутая. Вы отлично помните, что мы все единодушно подписали эту декларацию, именно понимая ее как таковую, а не в каких-либо просительных выражениях. Отлично помню, что Морис заботился именно о такой редакции декларации. Вдумались ли наши юристы о декларации вообще и о том, что она является прочною защитою Музея?

Получили Вашу телеграмму о продолжении инджанкшэн. Премного удивляемся, что такой большой бонд должен быть с Вашей стороны, тогда как в апелляционный суд шли не Вы, а противники. Конечно, отсюда трудно судить о законодательных и судейских обычаях, и потому предоставляем это суждение местным юристам. В этой же телеграмме мы еще раз упомянули о том, что доверяем суждению Брата (Шу[льца]). Доброжелательство его несомненно, а житейская опытность его большая. По-прежнему процесс будет затяжным. Если и не будем отказываться от судоговорения, то темп его, наверно, не будет намеренно ускоренным. Ведь нужно будет пользоваться всеми вновь возникающими возможностями. Ведь все доводы злоумышленников построены на лживых подтасовках, но на каждую из таких темных выдумок можно найти ясные и светлые факты. Если бы кто-то стал говорить о том, что злоумышленники в чем-то разочаровались, то на это имеются точные ответы — по каким причинам это странное разочарование произошло именно тогда, когда окончился ресивер[шип] и можно было захватническим путем исключить всех учредителей дела. Ведь только слепой не видит, насколько все было давным-давно со стороны злоумышленников подстроено и какие заблаговременные меры были ими принимаемы. С нашей общей стороны было полнейшее доверие (как и полагается в общественных делах), а со стороны злоумышленников было уже давнее злонамерение и брич оф трест. Не может быть такого законодательства, в котором бы не было ограждено доверие. Если лицо, имеющее полную доверенность, злоупотребляет доверием своего доверителя, то ведь это по всем законодательствам является особенно тяжким преступлением. Если бы такое злонамеренное лицо употребило голос своего доверителя в свою своекорыстную пользу, то ведь можно же сказать о том, что именно произошло преступное злоупотребление. Если Морис был заставлен подписать, не читая, какой-то документ, то ведь имеет же он право заявить свой протест, видя, что его доверие было обращено преступно.

Посылаю Вам мою статью памяти Лукина[571]. Можете не печатать ее, но прочесть на Вашем внутреннем собрании в день его смерти в конце марта. Будем отмечать всякое доброе сотрудничество. Как устраивается выставка в Бостоне? Здесь очень ждут в журналах сведений о ней. Ведь ее внутреннее значение, как выражение общественного мнения, весьма велико. Хорошо, что теперь уже все друзья съехались, и [к] инкорпорированию Общества, а также и к первому его собранию уже можно иметь сбор всех полезных сил. Не знаем, как у Вас решено с членскими взносами, но, думается, такой взнос должен быть очень маленьким, чтобы он не явился препятствующим началом. Ведь и алумни, и члены Комитетов могли бы быть именно членами Общества. Кроме того, членами могут быть и организации как таковые, например, Спиноза и т. п. У нас имеется с прекрасною надписью книга бостонского поэта Натана Доле. Где он теперь? Если он все еще в Бостоне, то ведь такие люди весьма полезны для выставки. Вообще, там было много друзей — следовало бы отеплить их сердца.