Чтение онлайн

Конькобежки шли на скорости, по своим разгонным линиям, но линии эти разом кончились. Первая влетела в столб плечом, ее развернуло, бросило на лед, протащило на боку, и она снесла напарницу, и обе клубком проехали еще метра три, выбивая ледяную крошку.

Артем расставлял эти колонны расчетливо, под чужой разбег, и второй ряд столбов вырос не там, где конькобежки были сейчас, а там, куда их выведет дуга через миг.

Третий из наших противников, которого решила взять на себя Наташа, был уже не изящным конькобежцем, а тяжелым тараном. Холод тек по его рукам и плечам сплошным панцирем, наращивал их объем, и от этого сам он казался шире даже собственного немалого роста.

Наташа не отступила. Под ее подошвами, прямо на льду, легли два коротких клинка из тех четырех, что висели и поводили остриями вокруг нее: она встала на них и сама поехала тарану навстречу, разменивая разгон на разгон.

Взмах двуручником, и тот в крайней своей точке налился весом, будто вдруг стал свинцовым. Звук столкновения с ледяной броней вышел гулким. Тарана хватило бы, чтобы проломить стену, но об нее он расплескался, как вода о камень.

Чаша ахнула, коротко и разом: они ждали, что Железную сейчас снесет вместе с ее сталью, но именно она осталась стоять, а ее противника развернуло и повело боком. Наташа, сойдя с клинков на лед, резко добавила ему рукоятью под лопатку, и тут же два оставшихся клинка ушли за спину, прикрывая от того, кто сунется.

Откуда-то от купола в нас шел град.

Единственный из семерки, кто не полез в свалку, стоял в глубине и бил по площади, не целясь: ледяные шары с кулак сыпались сверху, выбивая из камня и катка белую пыль. Один лег у моих ног и брызнул осколками, второй разбился о плечо Якова и отлетел от легкой брони, не задержав его ни на шаг.

Яков шел в свою сторону мягко и низко, на чуть согнутых ногах, перетекая по льду без единого лишнего движения. Там, где конькобежка попробовала достать его серпом, он просто оказался на ладонь в стороне, и ее лезвие прошло мимо, а его перчатка вошла ей в бок без замаха и сложила ее пополам.

— Катя, град! — окликнула Наташа, не оборачиваясь.

Молния сорвалась с Катиной рапиры белым хлыстом, встретила падающую гроздь в воздухе, и град разлетелся паром и крошкой, не долетев. Я почувствовал его кожей даже на расстоянии — волоски на руках встали дыбом.

Но второй хлыст ушел чуть мимо цели, лизнул купол перед трибунами и оставил на нем гаснущую белую жилу: точность за выросшей силой пока не поспевала, из-за чего Наташа гоняла ее все последние недели.

Благо третий разряд лег уже куда надо. А с фланга по генератору града, тихо и не торопясь, работал Виктор. Он смещался коротким приставным шагом вдоль края катка, держал свою дистанцию, и из пяти стволов одна за другой уходили плотные водяные капли, садясь ровно туда, куда было нужно: в колено, локоть, плечо… Градовик сбился, опустил ладони, попятился. Град иссяк.

Тени Яна отрывались от его стоп и запястий темными полосами, стелились по льду и перехватывали конькобежцев. Одна из двух скоростных конькобежек, поднявшаяся после столкновения со столбом, разогналась снова и почти сразу влетела горлом ровно в одну такую стенку.

Я не вмешивался — мне и не нужно было. Команда разбирала противников чисто, по схеме и без меня, и отнимать у ребят их работу было бы глупо и нечестно. Мне оставался один, и я шел прямо к нему через тающий под моими ногами чужой каток, через ледяную крошку и пар, не оглядываясь, потому что знал: за спиной свои, и они поспеют.

Их капитан ждал меня. Воздух вокруг него загустел инеем, и из этого инея он быстро, не глядя на руки лепил длинные ледяные клинки. Те выросли у него в обеих ладонях, а над плечами, разворачиваясь веером, вытянулись граненые сосульки в локоть длиной, нацеленные мне в лицо.

Я поднял алое пламя. Оно пошло по топорищу к лезвию ровным жаром и легло на сталь.

Сосульки сорвались все разом. Око увидело их раньше глаз: куда какая идет, в каком порядке, какая первой, какая пройдет впритирку, а какая мимо и сама. Я не стал разбирать их по одной и не дернулся.

Качнулся вбок ровно на ту ладонь, на какую было нужно, и две прошли у щеки с шипящим свистом, оставив на коже холодный след воздуха. Третью снял лезвием на ходу, и алый огонь слизнул ее, оставив в воздухе клок пара. Лед на моем пути плавился сам, не дожидаясь касания и отступая лужицами.

Капитан встретил меня клинками крест-накрест.

Он держался неплохо и пару раз меня доставал. Скользнул инеем по предплечью, чиркнул кончиком клинка по чешуе на боку. Но до тела, защищенного пламенем, холод не доходил, а доспех нивелировал физический урон.

К тому же я читал его на полудвижение вперед, будто бы даже раньше, чем он сам решал, куда ударит, и каждое его парирование выходило на половину мгновения позже, чем нужно, чтобы меня остановить.

А мой топор на каждом скрещении подплавлял его лед: клинки теряли острую кромку, оплывали под алым пламенем, и ему приходилось лепить их заново. А на лепку уходило время, которого я ему не давал.

Он сменил рисунок. Бросил ближний обмен, отступил на полшага, пустил под лед волну, и каток подо мной вспучился, выстрелил вверх ледяным частоколом, гранеными копьями снизу, в пах, в живот.

Но Око вело их от самого зарождения, от первой трещины в корке, и я знал, где встанет каждое. Я снова прошел между ними, развернулся уже за частоколом, а алое пламя на обратном ходе топора срезало эти копья под корень, и они осыпались мокрой стеклянной трухой.

Капитан коротко качнул головой — не то досадливо, не то одобрительно. Толпа над куполом взяла мое имя, понесла его по ярусам, и сквозь общий рев я поймал рваное «Чер-вин! Чер-вин!», и на один глупый миг это показалось таким похожим на Николаевскую арену, что у меня дрогнули губы. Только фамилия была другая. Капитан ударил в этот самый миг — удар был хорош, под кадык. Но я блокировал и его.

Тогда он залил перед собой щит. Толстый, в две ладони, мутный, во весь рост, и спрятался за ним, выгадывая себе вдох, чтобы слепить новые клинки и не пустить меня ближе.

Я не стал обходить. Алое пламя вспыхнуло на лезвии гуще, я вложил в замах вес топора и всего тела, и топор вошел в щит со свистом. Лед лопнул, разошелся паром и веером осколков, а за паром был он — открытый, не успевший.

Развернув топор плашмя в воздухе, я ударил его обухом в грудь. Не лезвием, потому что калечить того, кто уже проиграл, на турнире нельзя, да мне и не было нужно. Капитана сорвало с ног, протащило по его собственному катку и приложило спиной о стену.

Без капитана лед пошел трещинами от края к краю, начал оседать лужами, и шестеро еще держащихся на ногах остались посреди тающего поля без опоры, на голом мокром камне.

Однако они не побежали и не сломали строй. Стянулись к упавшему капитану, прикрывая его, отступая ровно, лицом к нам. Кто-то из них в последней злости собрал и метнул в нашу сторону короткий град. Одна градина прошла так близко к виску Кати, что сдула ей прядь с лица и разбилась о камень за спиной.

Но прошло еще несколько секунд, мы начали наступать на них, окружая, и одна из девушек подняла руку: