Чтение онлайн

Но глаза, как прежде, метнулись за мое плечо, в коридор, и только убедившись, что я один, он отступил, пропуская.

— Заходи.

— Как вы? — спросил, садясь на предложенный стул. — Я давно не заглядывал, был занят прорывами.

— Нормально. — Он поставил чайник на плиту, достал из шкафа вторую кружку. — Читаю, выхожу в лавку через день. Вчера дошел до рынка, купил селедку.

Он сказал это так, будто поход на рынок за селедкой был экспедицией.

— Никто не обращал внимания?

— Обычный пожилой человек, — он чуть улыбнулся, повторяя мои слова полугодовой давности. — Никто не смотрит.

Чайник засвистел. Симонов разлил кипяток, бросил заварку. Запах дешевого черного чая пополз по кухне.

— У меня к вам дело, — сказал я, когда он сел напротив. — Я прошел двадцатую позицию.

Он поставил кружку на стол. Осторожно, двумя руками, будто боялся расплескать.

— Быстрее, чем я думал, — сказал задумчиво.

— Я не терял время даром. И теперь мне нужна двадцать первая.

Симонов отпил чай, поставил кружку обратно.

— Как мы и обсуждали, теоретически, если я обследую твое тело сейчас, пройдусь энергией по всем двадцати позициям и пойму их структуру, то смогу определить, какой участок следует дальше. Но надо проверить.

— Давайте прямо сейчас! — Я не мог сдержать нетерпения.

Мы перешли в комнату. Я снял рубашку и сел на пол. Симонов придвинул табурет вплотную, сел и положил прохладные сухие ладони мне на спину.

Началось обследование. Дух Симонова, как и когда-то, при изучении меня на предмет потенциала метода с тройным Ядром, двигался методично, медленно, возвращаясь к участкам по несколько раз.

Однако сегодня он в какой-то момент просил повернуться, встать, поднять руки, согнуть одну ногу. Иногда замирал на несколько минут, и его энергия тоже замирала, застывая в одной точке: я чувствовал, как он ее шевелит, поворачивает, пробуя структуру пропитки на ощупь. Время от времени он негромко бормотал что-то, и по обрывкам я понимал, что он сравнивает метод из книжечки с методом своего учителя, находя сходства и различия.

За окном окончательно стемнело. Симонов зажег лампу, не прерывая работы. Свет упал на его лицо, и я заметил, что на нем появилось выражение, которого раньше не видел: полная погруженность, почти благоговение. Не перед руководством из книжечки, а перед самим Путем Практика.

Часы на стене показывали начало первого ночи, когда он наконец убрал руки.

— Легкие. Двадцать первая позиция, — сказал он, когда я в очередной раз повернулся, и потер переносицу, — легкие. Я уверен на семьдесят процентов. — Он помолчал. — Попробуй прямо сейчас: направь внимание на них, как будто готовишься начать пропитку.

Я закрыл глаза. Сосредоточился на дыхании, на том, как воздух входит и выходит, на тканях вокруг. Перевел ощущение глубже, направил к легким тонкую нить Духа, пробную, осторожную.

И она легла. Не идеально, не сразу, но легла. Ткань приняла энергию, и по бронхам разбежалось легкое тепло, незнакомое и в то же время абсолютно правильное.

Я открыл глаза.

Симонов смотрел на мое лицо. И по его собственному лицу, обычно замкнутому и настороженному, медленно расползалось выражение, для которого слово «улыбка» было бы слишком мелким.

Не сдерживая эмоций, я подскочил, шагнул к нему и обнял.

Он вздрогнул, будто не ожидал, потом выдохнул и положил руку мне на плечо. Мы простояли так несколько секунд, потом я отпустил.

Это был полнейший восторг. Тупик, который я осознавал два года, был пробит.

— Может, поужинаем? — спросил я внезапно для самого себя. — Я так давно у вас не был.

— Шутишь? — улыбнулся Симонов. — Я же вижу, как тебе неймется. Беги, практикуйся.

Я не собирался спорить. Рубашка нашлась на спинке стула, сумка стояла у двери.

— Спасибо, — искренне кивнул я.

— Не за что. Возвращайся, когда прорвешься, — продолжим.

Улица была пустой и тихой. Час ночи, начало июля, теплый неподвижный воздух. Фонари горели через один, бросая на тротуар круги оранжевого света. Далеко перебрехивались собаки.

Остановка рейсового экипажа была в четырех кварталах, и я пошел привычным маршрутом, мимо закрытых лавок и темных палисадников. В голове крутилось одно: легкие, двадцать первая, первый шаг за пределы того, что я знал раньше.

Звездный дал мне двадцать позиций, Симонов нашел двадцать первую. Наставничество не оборвалось — оно перешло к другому человеку. От этой мысли стало легко, будто из-под ребер убрали камень, о существовании которого я уже забыл.

Зуд появился на третьем квартале.

Ощущение было знакомое: так бывало, когда кто-то смотрел на меня. Обострившееся на позднем Росте восприятие не давало точной картинки, но с уверенностью подсказывало направление.

Сзади и сверху.

Шаг не замедлился и не ускорился. Руки оставались в карманах, спина прямая, дыхание ровное. Сделав очередной шаг, я на секунду обернулся максимально естественным движением, не поднимая головы, но взглядом охватывая крыши домов.

Наблюдатель стоял на крыше дома, в квартале от меня. Силуэт на фоне ночного неба — неподвижный и очень четкий. Расстояние не позволяло определить ни пол, ни возраст, ни одежду, но я был уверен, что этот человек смотрел на меня и смотрел пристально.

Духовное зрение дало понимание силы: Первый Круг. Однако стихией была не сталь, это я определил сразу.

Маги из Железных фонили иначе. Здесь оттенок был другим, холодным, с голубоватым отливом, и я почти уверенно определил его как лед.

Безоружен — по крайней мере, руки пусты. Когда я обернулся мельком еще раз через полсотни метров, стало понятно, что он перемещается по крышам, следуя за мной и держа дистанцию примерно в квартал.

Вряд ли убийца высокого класса. Я, конечно, не был уверен, но понимал, что такие, скорее всего, работали иначе. Возможно, наемник, которому поручили грязную работу.

Первая мысль была очевидной: Георгий. Кто еще послал бы мага вслед за мной ночью? Но тут же пришла вторая: стихия не сталь. Железные пользовались своими людьми, это было понятно еще по похищению Вики. Нанимать ледяного мага со стороны для Георгия было бы нехарактерно.

Впрочем, нехарактерно не означало невозможно. Георгий достаточно умен, чтобы при необходимости отойти от традиций. К тому же после нашего последнего разговора он в теории мог решить, что разобраться со мной — его личная обязанность, а не дело рода.