Чтение онлайн

Селезнев пристально посмотрел с выражением, которое я никак не ожидал увидеть. Сомнение, раздумье, вина. Он встал, молча отошел от стола к окну, остановился у окна, глядя в темноту за стеклом.

— Хотел решить вопрос, не раскрываясь, но, похоже, не судьба. — Он повернулся ко мне. — Я знаю, что ты Практик.

Ни торжества, ни сочувствия, ни угрозы. Констатация факта, произнесенная тем же тоном, каким он говорил «Достаточно. Победа — Червин» на тренировочных боях.

Тело отреагировало раньше разума: мышцы напряглись, Дух Зверя дернулся в затылке, белое пламя готово было хлынуть в ноги.

Бессмысленная реакция: против Четвертого Круга шансов не было. Ни одного процента, ни половины. Селезнев мог убить меня одним импульсом Духа быстрее, чем я успел бы встать со стула.

Двадцать позиций Тела, Дух Зверя, белое пламя — все, что делало меня опасным для Бориса, здесь не значило ничего. Разница между Первым и Четвертым Кругом была примерно такой же, как между ледышкой и лавиной.

Оставалось разговаривать.

Логика, прорвавшаяся через панику, выстроила цепочку выводов: если Селезнев раскрыл меня, но не доложил, значит, у него свои мотивы. Так было с Дмитрием Топтыгиным, который расследовал мое прошлое и решил промолчать. Люди, которым правда дает рычаг давления, но которые выбирают не использовать его, делают это потому, что рычаг для них ценнее в покое, чем в действии.

Оправдываться бесполезно. Селезнев явно был полностью уверен, и любое отрицание только подтвердило бы его правоту. Оставался один ход. Как и с Георгием, быть максимально прямым и честным.

— Как вы поняли? — спросил я.

Селезнев вдруг рассмеялся. Негромко, коротко, но смех был настоящим, и в нем было столько всего, что я не успел разобрать.

— Я в восторге от твоей безрассудной храбрости, — сказал он. — Ты пришел ко мне, зная, что я Четвертый Круг, и после моего заявления смеешь задавать свои вопросы. Ты учишься в Имперской Академии будучи Практиком. Ты живешь этой двойной жизнью, как будто это совершенно нормально. — Он покачал головой. — Потрясающе.

Потом сел обратно на стул, устроился поудобнее.

— Мой отец был Практиком.

Рассказывал он спокойно, как человек, который давно переработал свою историю и оставил от нее только факты. Но факты были такие, что спокойствие не казалось заслуженным.

Отец Селезнева был Практиком-одиночкой. Вторая Чара, что означало силу примерно на уровне сильного Четвертого или слабого Пятого Круга. Не из рода, но, насколько Селезнев знал, у него был учитель, проведший его по пути Духа. Таких было немало в прошлом. Собственно, учитывая прошлое Симонова, в это легко верилось.

Селезнев родился в тысяча девятом году, когда гонения на Практиков были в самом разгаре. Отец скрывался, появляясь дома хорошо если пару раз в год: приходил ночью, оставался на день-два, уходил до рассвета. Они с матерью жили в маленьком городке, похожем на Мильск, мать работала в лавке круглыми сутками, Селезнев рос фактически один.

— Я видел его, может быть, раз десять за всю жизнь, — сказал он. — И каждый раз он казался мне кем-то из другого мира. Огромный, молчаливый, с руками, от которых шло тепло, даже когда он не прикасался. Он садился за стол, ел, смотрел на меня, как будто хотел запомнить, крепко обнимал и уходил. Мать потом не спала до утра, плакала.

Однажды отец перестал появляться. Селезневу было семь. Мать ждала, прислушивалась к каждому шороху у двери. Но через пару лет перестала прислушиваться. Жизнь продолжалась, лавка работала, мальчик рос.

— Поймали ли его? Или он сдался сам, чтобы не вывести на семью? А может, убили при задержании? — Селезнев пожал плечами. — Я так и не узнал. Мать не знала тоже.

Он сказал это ровно, без надрыва, и я почти поверил ему: для него отец был, по сути, никем. Человеком, которого он видел десять раз и который ушел, не объяснив, зачем и куда. Не герой, не злодей, не трагическая фигура.

Но было кое-что, что отец оставил после себя, кроме памяти и пустого места за кухонным столом. Особое телосложение, унаследованное, видимо, от сильной крови. Для Селезнева это было подобие духовного зрения — способность видеть потоки энергии в чужих телах. Селезнев обнаружил это в себе еще ребенком, задолго до того, как стал Магом.

— Я помню энергию отца, — сказал он. — Ее рисунок, ее фактуру. Дух Практика не похож на Дух Мага, как шелк не похож на мешковину. Когда я стал достаточно взрослым, чтобы понять, что именно видел, то зафиксировал этот образ в разуме раз и навсегда.

Он вырос. Получил поддержку от мелкого рода из своего городка, примерно как я получил поддержку от Игоря. Отучился в Имперской Академии в Ельницком уезде, закончил в первой десятке выпуска. Тогда же его и завербовали Орлы. После выпуска работал наемным Магом рода Селезневых, контролирующих Ельницк, от которого и получил нынешнюю фамилию.

— Я не испытываю ненависти к Империи, — сказал он. — Отец для меня, по сути, никто. Это не тот фундамент, на котором строится месть. Но к Практикам у меня есть… — он помедлил, видимо, подбирая слово, — симпатия. Или, может быть, не то слово. Понимание.

— Потребовался почти весь год, — сказал он, отвечая наконец на мой вопрос. — Маскировка у тебя поразительная. Я весь первый семестр ходил вокруг тебя кругами, и каждый раз, когда пытался присмотреться, натыкался на стену. Идеальная имитация Духа Мага. Кто бы ее ни накладывал, это был поистине поразительный человек.

Звездный.

— Да, — сказал я тихо, — он был поразительный.

Селезнев посмотрел на меня, и в его взгляде мелькнуло что-то, похожее на понимание, что за этим коротким «да» стоит больше, чем он услышит.

— Убедился я только на весенних экзаменах. Финальный бой с Натальей. Ты использовал что-то, и на одну-единственную секунду маскировка дрогнула. Как будто ткань натянулась слишком сильно и на миг стал виден рисунок под ней. Дух Практика. Тот самый рисунок, который я помнил с детства.

Бой с Натальей. Момент, когда я вложил все в последний рывок, когда белое пламя хлынуло по телу, чтобы компенсировать ее Первый Круг и арсенал стальной магии. Секунда максимального напряжения, когда контроль над искрой ослаб, потому что все ресурсы ушли на бой. Одна секунда. И Селезнев ее увидел.

Он помолчал.

— Если ты беспокоишься, что это может заметить кто-то другой, то не стоит. Больше никто не заподозрит. Я понял благодаря особому телосложению, а также тому, что видел это в детстве, в отце. Если только ты не встретишься с кем-то на уровне Эфирной Сферы, все будет в порядке.

Выдох получился не облегченным, но определенно более свободным, чем должен был быть после предыдущей его фразы.

— Но зачем вы мне все это рассказываете? — спросил я. — Вы могли промолчать. Могли не раскрывать ни себя, ни отца.