Чтение онлайн

Стук в дверь — резкий, нетерпеливый — заставляет меня вздрогнуть, и я чуть не роняю ложку. Хромаю к двери, стараясь не напрягать ногу, хотя она уже почти не ноет. Распахиваю дверь, и вот она — Аня, во всей своей красе. Её рыжие волосы, как чёртов пожар, сияют даже в тусклом свете подъезда. Веснушки рассыпаны по её лицу, будто кто-то щедро плеснул золотой краской, но это только делает её ещё красивее. Её зелёные глаза, большие, дерзкие, искрятся от радости, а губы растянуты в той самой улыбке, которая всегда заставляла парней оборачиваться. Высокая, на полголовы выше меня, в узких джинсах и ярко-зелёной куртке, она выглядит, как будто сбежала с какого-то модного показа, но при этом остаётся той же Аней, которая в детстве тырила у меня конфеты и ржала, когда нас ловили. Её волосы чуть растрёпаны от ветра, щёки раскраснелись, и я не могу сдержать улыбку — она как глоток воздуха в этом сером городе.

— Ленка, мать твою! — орёт она, бросая сумку на пол с таким грохотом, будто там кирпичи, и кидается ко мне. Её объятия — как удавка, но я обнимаю её в ответ, и мы визжим, как две идиотки, прыгая на месте. Её волосы пахнут чем-то цветочным, с ноткой дождя, и я чувствую, как слёзы жгут глаза — не от грусти, а от того, что она здесь, реальная, живая.

— Анька, ты приехала, чёрт возьми! — кричу я, и голос срывается от радости. — Я думала, ты шутишь, что уже в поезде!

— А я тебе что, врать буду? — хохочет она, отскакивая, но всё ещё держа меня за руки. Её смех — как колокольчики, заполняет весь подъезд, и я вижу, как соседская дверь приоткрывается, но мне плевать. — Питер, трепещи, я здесь! Ну, показывай свою берлогу, звезда хренова!

Я смеюсь, тащу её в квартиру, захлопывая дверь. Она скидывает куртку, бросает её на стул, как будто уже сто раз тут была, и оглядывает мою убогую съёмную хату. Её взгляд скользит по облупившейся краске, по стопке книг на подоконнике, по ноутбуку, где открыт мой недописанный репортаж. Она поворачивается, упирает руки в бёдра, и её брови взлетают в той самой насмешливой манере, от которой я всегда хохочу.

— Ну, Лен, это что, твой дворец? — тянет она, прищуриваясь. — Я думала, ты уже в лофте на Невском, с панорамными окнами и барменом в углу!

— Иди ты, — фыркаю, толкая её к дивану. — Садись, пей кофе, пока горячий. Это Питер, тут сырость — это как мебель, привыкай.

Она хихикает, плюхается на диван, который скрипит под ней, и хватает чашку. Её длинные пальцы с ярко-оранжевым маникюром обхватывают чашку, и она делает глоток, закатывая глаза от кайфа.

— Боже, Лен, ты варишь кофе, как чертов бариста, — говорит она, открывая один глаз и глядя на меня с хитрецой. — Но это не то. — и ставит ее обратно, а после встает и достает из сумки две бутылки вина. — Бокалы найдутся?

Я улыбаюсь и киваю.

— А теперь колись. Всё. Как нога? Как ты? И, главное, что там с твоим хирургом? Без вранья, я же вижу, когда ты юлишь!

С Аней я всегда могу быть собой — без фильтров, без страха, что она осудит. Мы никогда не держали секретов, даже самых стыдных. Я делаю глоток вина, собираясь с духом, и начинаю.

— Нога почти зажила и после операции иду на поправку. Врачи говорят быстрее, чем они думали.

— Я до сих пор поверить не могу, что ты на это решилась — сказала она, взяв меня за руку — Ты такая молодец.

— Надеюсь что не зря.

Она фыркает и выпивает бокал залпом.

— Уверена будешь кончать как кролик. Дай себе время.

Я смеюсь, но щёки горят. Аня знает про мою проблему — про то, как моё тело "молчало", как я боялась, что никогда не почувствую того, что чувствуют другие женщины. Я рассказала ей об этом ещё в колледже, когда мы сидели на крыше её дома, пили дешёвое вино из бутылки и говорили о жизни. Я тогда призналась, что боюсь быть "бракованной", а она обняла меня и сказала, что я не сломана, а просто другая, и что всё будет окей. И теперь, когда я начинаю верить, что она была права, её реакция — как бальзам.

— Это ещё не всё, — говорю, опуская взгляд на бокал, потому что чувствую, как лицо пылает. — Операция была сложной, но Артём... он был там. Перед тем, как меня увезли в операционную, он сказал... — я запинаюсь, и голос становится тише, — сказал, что хочет почувствовать, как моя киска дрожит под его пальцами. Чёрт, Ань, он сказал это прямо перед тем, как меня вырубили наркозом!

Подруга замирает, её рот приоткрывается, а потом она взрывается хохотом, откидываясь на спинку дивана так, что её рыжие волосы разлетаются, как пламя. Она ржёт так, что слёзы текут по её щекам, и я не могу не хохотать в ответ, хотя чувствую себя полной идиоткой.

— Охренеть! — орёт она, вытирая глаза. — Да он псих, в хорошем смысле! Сказать такое перед операцией? Да он либо гений, либо безбашенный! И что ты? Что ответила?

Я отворачиваюсь, теребя край рукава, и бормочу:

— Ни чего. Я была в шоке, Ань! Он сказал это так... уверенно, как будто знает, что я смогу. И, знаешь, кажется я хочу.

Аня перестаёт смеяться, и её взгляд становится серьёзным, но тёплым. Она хватает мою руку и сжимает её так крепко, что я чувствую её тепло через кожу.

— Лен, — говорит она, и её голос твёрдый, но мягкий, как будто она хочет, чтобы я услышала каждое слово. — Ты заслуживаешь этого. Ты заслуживаешь чувствовать всё — страсть, оргазмы, любовь, чёрт возьми! И если этот Артём — тот, кто может тебе это дать, то я за него двумя руками. Но, знаешь, — тебе надо окрепнуть. А потом... — она ухмыляется, и её глаза загораются озорством, — потом ты ему покажешь, что такое Лена Морозова в деле. Дай ему жару, подруга!

Я снова смеюсь, чувствуя, как напряжение отпускает. С Аней всегда так — она может взять мой страх, разломать его на куски и превратить в шутку, но при этом дать понять, что она со мной на сто процентов. Я сжимаю её руку в ответ и продолжаю.

— Он сейчас в Южном Судане, — говорю, и голос становится тише, потому что внутри всё сжимается. — Врачи без границ. Пишет почти каждый день, присылает фотки. Там дети, жара, пыль... Он спасает людей, Ань, а я смотрю на эти фотки и горжусь им так, что аж больно. Но иногда мне страшно. Что, если он не вернётся? Или вернётся, а мы... не сойдёмся? Что, если я опять не почувствую ничего?

Аня качает головой, и её рыжие волосы подпрыгивают, как языки пламени.

— Лен, хорош накручивать, — говорит она, и её голос резкий, но полный тепла. — Ты всегда так — придумываешь худший расклад. Он вернётся, я тебе говорю. И если он такой, как ты описываешь, то он не из тех, кто бросает начатое. А ты — ты, мать твою, выжила в подвале, где потолок чуть не раздавил вас обоих! Вы выжили там и теперь судьба дает вам второй шанс, начать все заново, так что хватай его за яйца и держи как можно крепче.

— Хватать судьбу или Артема? — спрашиваю усмехаясь.

— Ты меня поняла — бурчит она и наливает себе еще. — За тебя подруга.

— За нас.

Настоящее время. 20 декабря

Я сижу за угловым столиком в ресторане «Северный модерн», где пахнет свежим хлебом и ванилью, а свет от хрустальных люстр мягко ложится на белые скатерти. За окном Петербург утопает в снежной дымке — первый настоящий снег в этом году, пушистый, как в детских книжках, а не та мокрая каша, что обычно заливает город. Я поправляю диктофон на столе, проверяю, что он включён, и бросаю взгляд на своего собеседника — Антона Рябинина, молодого, но уже одиозного застройщика, чья компания «Гранд-Проект» то и дело мелькает в скандальных заголовках. Высокий, с идеально уложенными тёмными волосами и дорогим костюмом, он сидит напротив, потягивая вино, и его улыбка — как маска, отполированная до блеска. Он знает, что я здесь не для светской болтовни. Мой репортаж для «Городского вестника» должен вскрыть, как его фирма обходит строительные нормы, чтобы втиснуть очередную высотку в исторический центр города.