Чтение онлайн

Я киваю, или мне кажется, что киваю. Её слова доходят до меня обрывками, но я цепляюсь за них. Название ее города мелькает и тонет в тумане. Гул в ушах нарастает, заглушая её голос, но я заставляю себя слушать. Она говорит, чтобы держать меня здесь, чтобы я не отключился, и я не могу её подвести. Не могу позволить ей увидеть, как я сдаюсь. Мои пальцы сжимают её руку, слабо, но это всё, что я могу. Дрожь пробегает по телу, и я стискиваю зубы, чтобы не застонать. Холодно. Чертовски холодно.

— Ну а парень-то у тебя есть? — выдавливаю я, когда она замолкает, и мой голос хрипит, как ржавый механизм. Я хочу, чтобы она продолжала говорить. Хочу слышать её, даже если каждое слово — как борьба.

Она смотрит на меня, её глаза сужаются, но уголки губ дёргаются в слабой усмешке. Она красивая, очень красивая.

— Был, — отвечает она, и её голос становится тише, почти горьким. — Расстались пару недель назад.

— Почему? — спрашиваю, хотя каждое слово даётся с трудом. Голова тяжёлая, но я держу взгляд на ней, на её лице, на пыли, прилипшей к её щеке. Это отвлекает меня от боли, от дрожи, от чувства, что я ускользаю.

Она усмехается, но в этом звуке нет веселья.

— У нас были... кое-какие проблемы с пониманием друг друга, — говорит она, отводя взгляд, будто стыдится. — Я хотела одного, он этого не хотел.

— Чего ты хотела?

Она смотрит на меня, её глаза блестят в свете фонарика — то ли слёзы, то ли пыль.

— Ты думаешь, я буду откровенничать с тобой? — говорит она, и в её голосе смесь вызова и уязвимости. — Я знать тебя не знаю.

— Лен, — хриплю я, и уголок моего рта дёргается в попытке улыбнуться, несмотря на боль. — Мы заперты тут. Пока нас не вытащат, нужно же о чём-то говорить. А о чём, если не узнавать друг друга?

Она фыркает, но её взгляд смягчается.

— К чёрту, — бурчит она и заглядывает мне в глаза, будто проверяя, можно ли мне доверять. Её голос становится тише, почти шёпотом. — Я... ничего не чувствую. Вообще. Во время секса. Ни с кем, никогда.

Я замираю, её слова бьют, как пощёчина, но не из-за их смысла, а из-за того, как она их говорит — с такой болью, с такой незащищённостью, что мне хочется обнять её, несмотря на арматуру, впивающуюся в моё бедро. Но я не могу. Могу только слушать.

— С Виктором... это были мои первые серьёзные отношения, — продолжает она, её голос дрожит, и она смотрит в сторону, будто боится встретиться с моими глазами. — Я рассказала ему об этом. Думала, он поймёт. Но он... он просто рассмеялся. Сказал, что мне нужно расслабиться, что я сама виновата. А потом он стал... странным. Приходил, когда ему было нужно... потрахаться. И уходил. Всё стало... однообразным. Без разговоров, без... чего-то настоящего. Пришёл, вставил, ушёл. Решил, наверное, если я ничего не чувствую, то со мной можно так.

Её голос ломается, и она замолкает, сжимая мою руку сильнее. Я вижу, как её плечи напрягаются, как она пытается проглотить ком в горле. Мои пальцы, холодные и слабые, сжимают её в ответ, и я заставляю себя говорить, хотя каждый звук — как борьба с самим собой.

— Лен, — шепчу я, и мой голос хрипит, выдавая мою слабость. — Он идиот. Ты... ты не должна чувствовать себя виноватой за это.

— Ты не понимаешь, — говорит она тихо, почти шёпотом. — Я хочу чувствовать. Хочу, как все. Но... моё тело молчит. И я думала, может, это моя вина. Может, я... сломана.

Я качаю головой, хотя это движение отзывается болью в шее.

— Ты не сломана, Лен, — говорю, и мой голос твёрже, чем я ожидал. — Ты просто, больна. Когда мы выберемся, я покажу тебя одному моему хорошему другу. Уверен он разберется во всем и сможет тебе помочь. Но при одном условии.

Я поворачиваюсь к ней и улыбаюсь, ее бровь взлетает.

— Страшно спросить, но что за условие?

— Я буду первым с кем ты кончишь по настоящему.

Её смех — резкий, звонкий, почти неуместный в этом сыром подвале — разрывает тишину, как луч света в темноте. Она откидывает голову назад, и её тёмные волосы, слипшиеся от пыли, падают на плечи. Я смотрю на неё, и, несмотря на боль, несмотря на холод, что пробирает до костей, внутри что-то тёплое шевелится. Она мне нравится. Не просто как человек, которого я должен вытащить из этого ада, а как женщина — упрямая, с острым языком, с глазами, которые горят, даже когда она напугана до смерти. Её смех, её дерзость, то, как она не сдаётся, — всё это цепляет меня, как крючок, и я понимаю, что хочу видеть её такой: живой, настоящей, смеющейся, несмотря ни на что.

— Ты серьёзно? — говорит она, всё ещё хихикая, её голос дрожит от смеха, но в нём есть что-то дерзкое, почти вызывающее. Она наклоняется ближе, её зелёные глаза блестят в свете фонарика, и я чувствую, как моё сердце, несмотря на слабость, бьётся быстрее. — Волков, ты тут кровью истекаешь, а думаешь о «таком»? Может, тебе голову проверить, а не мою... проблему?

Я ухмыляюсь, хотя каждое движение лица отзывается болью в висках. Её дерзость — как глоток воздуха, как что-то, что заставляет меня держаться, несмотря на жар, который начинает гореть под кожей, и дрожь, которую я не могу остановить. Я хочу ответить ей так же остро, но слова даются с трудом, и я просто смотрю на неё, на её губы, которые всё ещё подрагивают от смеха, на её скулы, покрытые пылью, но такие чёткие, будто вырезанные из камня. Она красива. Даже здесь, среди обломков, с кровью на джинсах и страхом в глазах. И я не могу не думать, что хотел бы увидеть её вне этого подвала — в своей квартире, в своей постели, на мне, подо мной. Стонущую, выкрикивающую мое имя, когда я буду доводить ее до оргазма, которого она ни когда не испытывала.

— Лен, — хриплю я, стараясь, чтобы мой голос звучал легче, чем я себя чувствую. — Я хирург. Могу... многозадачно думать. Даже... истекая кровью.

Она фыркает, закатывая глаза, но её улыбка становится шире, и я вижу, как она пытается скрыть смущение.

— Ну, знаешь, — говорит она, наклоняясь ещё ближе, так, что я чувствую тепло её дыхания, несмотря на холод подвала. — Если ты думаешь, что я соглашусь на твои дурацкие условия, то ты явно переоцениваешь своё обаяние, солдат. Сначала выберись отсюда живым, а потом уже мечтай о своих... подвигах.

— Ох, Лена, — шепчу я, и мой голос хрипит, но я стараюсь, чтобы он звучал игриво. — Ты... недооцениваешь меня. Я... упрямый. И терпеливый. Дождусь... твоего согласия.

Она смеётся снова, но на этот раз тише, почти нежно, и её глаза смягчаются, хотя в них всё ещё пляшут искры вызова.

— Мечтай, Волков, — говорит она, и её голос становится ниже, почти заговорщическим. — Но если ты правда хочешь меня впечатлить, то держи глаза открытыми и не смей отключаться. Потому что я не собираюсь тут одна болтать с твоим бессознательным телом.

— Договорились, — хриплю я, и уголок моего рта дёргается в улыбке. — Но, обещай что подумаешь.

Она хмыкает, но её пальцы сжимают мои в ответ, и я чувствую, как её тепло, её упрямство, её жизнь держат меня здесь.

— Я подумаю.

Настоящее время. 28 ноября

Я стою у плиты, помешивая кофе в турке, пока его горьковатый аромат заполняет мою тесную кухню. За окном — всё тот же петербургский дождь, серый, как настроение этого города, но сегодня он меня не бесит. Аня едет ко мне. Моя Аня, моя подруга, с которой мы прошли через всё — от подростковых слёз по первому парню до ночных посиделок с вином, где мы клялись, что никогда не дадим мужикам сломать нас. Мысль о её приезде заставляет моё сердце колотиться, как будто я снова тинейджер, ждущий её у подъезда перед очередной глупой выходкой. Я проверяю телефон — пока тишина, но поезд должен вот-вот прибыть. Выключаю плиту, разливаю кофе по двум чашкам, ставлю их на стол рядом с пачкой шоколадного печенья, которое схватила утром в магазине. Хочу, чтобы всё было по-настоящему, как дома.