Чтение онлайн

Потомъ проносятся предъ нимъ вс дни, мсяцы и годы ихъ супружеской жизни, въ продолженіе которыхъ онъ ни разу не видлъ ее недовольною, скучною, печальною, ни разу не видлъ нелюбви въ его дочери, ни разу не слышалъ жалобъ отъ дочери. Она привела его имнія въ отличное состояніе; онъ сталъ имть много свободы для сочиненія и для воспитанія дочери; онъ и она радовались на дочь и только, быть-можетъ, про себя просили Бога дать имъ еще дтей…

Но вдругъ сонъ его мняется. Посл полныхъ поэзіи и любви грезъ ему начинаетъ грезиться ненависть, злоба, измна, лукавство, нахальство, — словомъ, вся сцена между нимъ и Кожуховымъ проносится передъ нимъ съ малйшими подробностями, при чемъ онъ испытываетъ все то внутреннее ощущеніе, которое испытывалъ тогда… Наконецъ, проносятся и эти грезы, и онъ видитъ себя рыдающимъ, слезы ручьемъ бгутъ по его щекамъ. Онъ плачетъ, вздыхаетъ и страдаетъ потому, что не любитъ его Соня, что промняла его на нахала, на грубаго эгоиста, — промняла потому, что онъ не скоро умираетъ. Ему хочется умереть. Онъ хватаетъ себя за горло, душитъ себя, громко кричитъ и…

Онъ проснулся. Онъ пролежалъ нсколько минутъ съ открытыми глазами, ни о чемъ не думая; потомъ порывисто всталъ, торопливо подошелъ къ столу, досталъ почтовую бумагу и только теперь, когда взялъ въ руки перо, пришелъ въ себя, очнулся отъ сна.

«Что я длаю? — громко спросилъ онъ самого себя. — Ну, хорошо, я буду писать ей… Но я далъ слово… — Онъ задумался. — Я сдержу слово и напишу ей!» — громко сказалъ онъ и, посл короткаго раздумья, написалъ слдующее письмо къ Софь Михайловн.

«Я всталъ сегодня, Соня, съ головною болью посл вчерашняго, шумнаго и окончившагося далеко за полночь, обда въ добрый путь ухавшихъ новыхъ строителей желзной дороги. Пробовалъ писать, читать, но тяжелая и больная голова не понимала ничего. Я прилегъ на диванъ и погрузился въ дремоту. Какъ живо, дорогая Соня, въ грезахъ сна пронеслась предо мною вся наша жизнь, со дня перваго знакомства на вокзал и до твоего отъзда!.. Потомъ мн приснилось, будто ты, Соня, начала уже скучать со мною, сдлалась скрытной отъ меня, что въ глубин твоей души кипитъ, скрытая отъ меня, жажда другой жизни, жажда полной воли и полной свободы. И вотъ, не знаю самъ почему, мн захотлось, какъ только я проснулся, писать къ теб и спросить у тебя: не суть ли мои грезы только слабое отраженіе дйствительности? Мы прожили съ тобой, Соня, боле четырехъ лтъ и, въ продолженіе этихъ лтъ, ты дала мн много, много любви, счастья, спокойствія. Въ благодарность за все это я старался только объ одномъ: дать теб полную свободу во всемъ, доврять и любить тебя, насколько это было можно въ мои лта. Не знаю, можетъ-быть, я не сумлъ дать теб замтить это ясно, но, клянусь, ты для меня всегда была и будешь свободною во всемъ, что только потребуетъ твой умъ, твоя душа и твое сердце. Скажи мн, Соня, напиши мн, и я сдлаю тебя вполн свободной, продолжая любить и уважать тебя, какъ любилъ и уважалъ тебя со дня нашей встрчи и до сихъ поръ…

„Дорогая моя! Много мыслей, полныхъ поэзіи, тснится у меня въ голов; сердце за прошлое полно любви и благодарности къ теб,- и, подъ вліяніемъ всего этого, я не могу написать теб всего, что думаю, и написать такъ, какъ думается и мечтается. Рука старика не поспваетъ за мыслями и пишетъ обрывки ихъ сухими, черствыми словами; но я прошу тебя объ одномъ: врь искренности этихъ словъ и врь тому, что для меня отраднй умереть, чмъ думать, что я лишаю тебя свободы, что ты желаешь другой жизни и скрываешь свое желаніе отъ меня. Я — не эгоистъ, я сознаю свои лта, я могу и стараюсь понимать безъ хитрости душу и мысли другихъ, стараюсь длать добро людямъ, — и неужели ты лишишь меня отрады знать первому твои мысли, твои желанія и сдлать все для ихъ осуществленія?

„Я не скучаю. Дла отнимаютъ много времени, а при длахъ, какъ ты говоришь, нтъ скуки. Будь здорова и не скрывай отъ меня ничего. Я — твой отецъ въ настоящемъ, любящій тебя больше дочери, потому что ты… Люби, довряй и надйся на твоего отца, Дмитрія Рымнина“.

Запечатавъ письмо и справившись съ маршрутомъ Софьи Михайловны, Дмитрій Ивановичъ скоро сообразилъ, гд должна быть чрезъ три дня Софья Михайловна, и потомъ написалъ адресъ, позвалъ человка и веллъ ему послать письмо съ нарочнымъ въ деревню Снопы.

Но письмо и скоро полученный отвтъ на него не успокоили Дмитрія Ивановича. И съ этого дня часто-часто тревожныя думы и мысли назойливо копошились въ его голов, не давали ему покоя и мшали его обычнымъ занятіямъ. И боле всего, и чаще всего его преслдовала мысль, что онъ живетъ доле, чмъ нужно, что онъ связываетъ и глушитъ собою молодую жизнь Софьи Михайловны, — что та свобода, которую онъ можетъ дать ей при своей жизни, все-таки жесткая, тяжелая свобода для женщины вообще и для Софьи Михайловны въ частности.

„Она умна, иметъ уживчивый характеръ, любитъ работу и трудъ, и мнніе свта для нея не очень страшно, а все же ее ждутъ непріятности, ее можетъ надуть и бросить потомъ этотъ пошлякъ… Да, у ней добрая душа! Она изъ жалости ко мн заглушитъ въ себ вольную мысль и будетъ страдать внутри… Пошли мн смерть, Господи! Екатерина будетъ счастлива и безъ меня, — Соня любитъ ее…“

Такъ обыкновенно заканчивались тревожныя думы и мысли Дмитрія Ивановича… И началъ замтно и съ каждымъ днемъ спадать съ тла этотъ до сихъ поръ бодрый и здоровый старикъ. Ему хотлось скоре умереть, его не пугала смерть, и онъ, безсознательно, самъ ускорялъ ея приближеніе тревожными думами, нарушавшими его обыкновенный, регулярный образъ жизни.

Солнце еще не всходило и только предразсвтная свжесть, да пурпуровая окраска неба на восток, да легкій туманъ, тянувшійся отъ полей къ рк, указывали на близкое начало дня, когда Софья Михайловна, въ открытомъ фаэтон, четверкою, въхала на громадный дворъ помщичьей усадьбы при деревн Снопы. На двор кипла уже только-что проснувшаяся жизнь: коровы и овцы, звая, мыча и блея, выходили изъ скотныхъ сараевъ, откуда громко слышалось старческое покрикиваніе пастуха и молодой дискантъ мальчика-подпаска; человкъ двадцать работниковъ возились около плуговъ и телгъ; ребятишки-погонщики, съ гикомъ и крикомъ, верхомъ на лошадяхъ, во весь карьеръ гнали до сотни лошадей съ водопоя; дв бабы, вынесли на дворъ торбочки, звонко приглашали разбирать снданье; кто-то сердито доискивался возжей; гд-то стучалъ молотъ по желзу; кто-то спрашивалъ дядю едота; иной ругалъ лошадь калкой, иной называлъ другую — кумою; кто-то кричалъ: гд зипунъ, тетка?…

— Скорй, Петро, тебя ждутъ! А ну, Иванъ, копайся проворнй! Эй ты, бабья голова, куда подручнаго вола впрегъ? — раздавался поверхъ всего басистый голосъ пожилаго, широкоплечаго, небольшаго роста, съ длинною бородой и въ поношенномъ, мщанскаго покроя, плать, управляющаго барскою усадьбой, Владиміра Ивановича Коковцева.

Когда фаэтонъ остановился по средин двора, крики и суета на двор ни чуть не утихли и только управляющій, окинувъ быстрымъ взглядомъ все вокругъ, снялъ картузъ и подошелъ съ поклономъ къ Софь Михайловн.

— Здравствуйте, дорогой! Живы и здоровы и все въ добромъ порядк? — ласково обратилась къ нему Софья Михайловна, улыбаясь и подавая свою полную, красивую, безъ перчатокъ руку.

— Съ пріздомъ, барыня! — серьезно и немного охрипшимъ голосомъ отвчалъ управляющій, осторожно пожимая руку барыни. — Благодаря Бога, все въ порядк, какъ быть должно. Ранняя и отличная весна нон,- торопимся.

— А я възжаю къ вамъ, да и радуюсь. Знаю хорошо, что у Владиміра Ивановича все идетъ какъ по маслу, а все пріятно и радостно, когда прідешь невзначай и чуть свтъ и видишь, что господинъ управляющій уже на двор расноряжается, покрикиваетъ и своимъ примромъ ободряетъ.

— На то служба, барыня. Насъ проврять — напрасно себя безпокоить будете, — съ чувствомъ гордости отъ похвалы барыни и съ сознаніемъ заслуги оной, сказалъ управляющій.

— Знаю, знаю, дорогой! По счетамъ вижу… Ну, вы, дорогой, распоряжайтесь, коли нужно, а я вотъ тутъ посижу, да утреннимъ воздухомъ подышу, — откинувшись на спинку фаэтона и слегка звнувъ, сказала Софья Михайловна.

— Утренній воздухъ очень цлебенъ для здоровья, — одобрилъ управляющій.

А на двор волы уже были запряжены въ плуги, а лошади въ бороны; рабочіе разбирали снданье, мальчишки-погонщики — воловъ и лошадей, бойко смялись и переговаривались между собою; кучеръ распрягалъ лошадей изъ фаэтона, а Софья Михайловна продолжала спокойно сидть въ немъ и ласково посматривать вокругъ двора.

— Готово? — громко, какъ кричатъ командиры на парад «смирно», крикнулъ управляющій.

— Готово! демъ! Готово! — громко отвчали ему въ разныхъ мстахъ двора.

— Съ Богомъ, въ добрый часъ! — скомандовалъ управляющій, и плуги тронулись, рабочіе крестились, а когда прозжали мимо фаэтона, снимали колпаки [5] и говорили: «здравствуйте вамъ».

Софья Михайловна всмъ отвчала «здравствуйте» и «Давай Богъ вамъ добрый часъ». — Благодаримъ, — отвчали ей.