Чтение онлайн

С другой стороны, Диоклециан демонстрировал свое глубочайшее уважение к традиционным культам. Именно благочестие (pietas) императоров принесло государству и людям счастье (felicitas). Pietas и felicitas считались главными заслугами и добродетелями императоров. Тетрархи и сами называли себя благочестивейшими — religiossimi Augusti et Caesares. И речь явно шла не столько об искренней вере, сколько о политическом использовании религии. Официальная римская религия всегда имела политический характер и практически не Предполагала интимной связи между людьми и богами, поэтому и распространялись в Империи довольно широко различные мистические и восточные культы, такую связь предполагавшие. И к тем восточным божествам, которые давно традиционно почитались римлянами, Диоклециан относился весьма благосклонно. Так, в Риме был заново построен храм Исиды и Сераписа. Митра рассматривался как покровитель императорской власти (fautor imperii). Культ императора продолжал существовать и во время тетрархии. Диоклециан озаботился созданием коллегий этого культа в новых провинциях. Но особое внимание он уделял традиционным римским культам.

Среди римских богов Диоклециан выделял Юпитера и Геркулеса. Выбор именно этих богов был неслучаен. Юпитер был верховным богом и издавна считался хранителем и властелином вселенной, а Геркулес — покровителем и спасителем людей, покровителем тех, кто в битве занимал правую сторону, и его культ в то время был широко распространен. Именно этих богов Диоклециан выбрал в качестве личных покровителей для себя и Максимиана. Более того, эти боги выступали в роли мистических родителей обоих августов, поэтому-то, по-видимому, в 287 г. Диоклециан назвал себя Иовием, а Максимиана — Геркулием. Эти же имена приняли после своего официального усыновления и соответствующие цезари. Таким образом, создавались две семьи или, скорее, две ветви одной семьи, связанной с божественным миром. Как сыновья богов императоры считались находящимися в вечном свете и часто изображались с сиянием вокруг головы. Политическое значение этого акта, как уже говорилось выше, подчеркивалось взаимоотношениями двух пар. Юпитер был правителем мира, а Геркулес — умиротворителем (не правителем) земли. Как в божественном мире Юпитер стоял выше Геркулеса, так в земном — Диоклециан выше Максимиана.

Традиционная римская религия (хотя и с прибавлением ставших уже традиционными восточных культов) должна была превратиться не просто в официальную, но и практически в государственную, обязательную, став основой не только политического, но и духовного подчинения всего населения власти божественного императора. Это уже пытался сделать Аврелиан. И Диоклециан во многом шел по его следам. Однако, в отличие от своего предшественника, он сделал ставку не на Непобедимое солнце, имевшее все-таки более или менее абстрактный характер, а на конкретные образы Юпитера и Геркулеса, давно ставших привычными для римлян. [76] Тетрархи не были богами как таковыми, но они уже при жизни становились божественными и их представителями на земле. А в народном сознании они, особенно Диоклециан, отождествлялись с самими богами и назывались живыми Юпитером и Геркулесом. В посвятительных надписях Диоклециана порой называли богом богов (deo deorum) и обоих августов — богами человеческого рода и творцами богов (diis gentis et deorum creatoribus). Диоклециана иногда даже изображали в виде Юпитера, хотя и понимали различие между ними. Всячески подчеркивалось, что как Юпитер отстранил от власти чудовищных титанов и гигантов, так Диоклециан победил врагов, несших зло миру, и установил царство добра. И как Геркулес уничтожил различных мифологических чудовищ, так Максимиан разгромил варваров и принес Империи мир. Прежде всего, именно величие роднит императоров с этими богами.

Наряду с попыткой создания обязательной государственной религии Диоклециан принимает и другие меры с целью идеологического и психологического подчинения населения Империи. Видимо, в это время стали распространяться инспирированные самим императором слухи о пророчестве галльской друидессы, предсказавшей Диоклециану порфиру. Таким образом, приход его к власти и убийство при этом Апра становились исполнением божественной воли, и она должна была компенсировать низкое социальное происхождение Диоклециана. В соответствии с установившимся обычаем каждая победа императора сопровождалась присвоением ему соответствующего победного титула — Сарматский Величайший, Германский Величайший, Персидский Величайший и т. п. Но в этот порядок были внесены важные новшества. Во-первых, титул принимал сам император, в то время как ранее официально ему его присваивал сенат. При этом принятый одним тетрархом титул включался в титулатуру всех остальных. Это подчеркивало целостность самой императорской власти, несмотря на ее фактическое разделение между четырьмя людьми. Во-вторых, однотипные титулы приобретались неоднократно, так что император становился, например, четырежды Сарматским Величайшим, шесть раз Германским Величайшим и т. д. Само слово imperator, кроме элемента номенклатуры правителя, еще представляло собой титул, получаемый в виде награды за победу. Теперь императорская аккламация происходит каждый год независимо от результатов военных действий или вообще их проведения. Так, в 301 г. Диоклециан был императором в восемнадцатый раз, а Максимиан — в семнадцатый, Но относилось это только к августам. Цезари, какие бы победы они ни одерживали, императорами не становились. Как уже отмечалось, выражение «наш господин» (dominus noster), используемое и раньше, теперь стало и банальным, и обязательным. В надписях его часто сокращали до DN, почти не придавая этому значения.

Возвеличиванию положения императора способствовал и весь антураж. Не только своим нарядом, о котором говорилось выше, но и всем поведением он подчеркивал свое величие. Каждый его выход оформлялся как особый торжественный ритуал. Это касалось выхода и к народу, и к армии, и к самым приближенным чиновникам. Перед своими подданными он представал, держа в одной руке шар, являвшийся символом власти над всем миром, а в другой — скипетр, подобный скипетру Юпитера. В присутствии императора никто не мог сидеть, а сам он восседал на специальном троне неподвижно, как застывшая статуя. Таким же неподвижным, без эмоций он являлся всем своим подданным. Вся эта внешняя необычность поведения должна была подчеркнуть, что император более не первый гражданин, как настойчиво представлял себя Август, а господин. Это, естественно, требовало и от его под данных соответствующего поведения, подчеркивавшего униженность любого человека по отношению к величию императора. Как и в восточном мире, граница в обществе прошла между правителем и остальным населением, включая самых знатных вельмож. И это было полностью принято римским сознанием, хотя и противоречило всей их традиционной системе ценностей. Можно говорить об идеологическом и, что особенно важно, психологическом обосновании нового политического строя — домината.

Важен еще один момент. Всячески подчеркивая величие императорской власти, Диоклециан в известной мере абстрагировал ее от конкретного правителя, в том числе и от самого себя. Недаром портреты Диоклециана и его соправителей теряют индивидуальные черты, становясь не столько изображениями конкретных людей, сколько символами обладания высшей властью. Как говорилось выше, Диоклециан, может быть, уже при назначении цезарей планировал свой и Максимиана уход от власти и передачу ее цезарям, становившимся августами. Таким образом, путем личного отречения он стремился сохранить нетронутой саму власть. Следовательно, самого себя он рассматривал лишь как элемент власти, который в назначенное время должен был быть заменен другим, ему равноценным.

Целью всей политики Диоклециана, в том числе и идеологической, было не просто восстановление государства, а создание централизованной и единомыслящей Империи, основанной на всеобщем уважении римских традиционных ценностей. Естественно, что те, кто не вписывался в такую систему, рассматривались как враги государства И общества, а их вера считалась уголовным преступлением. Первыми жертвами такого подхода стали манихеи.

Манихейство распространялось в Римской империи, начиная с 40-х гг. III в., и ко времени Диоклециана манихейские общины имелись почти во всех частях государства. После подавления восстания в Египте император принял специальный эдикт, объявлявший манихейство вне закона и требовавший кары для его сторонников, вплоть до сожжения не только священных книг, но и лидеров манихейских общин. Толчком к этому послужило участие манихеев в египетском восстании. [77] Но дело было не только в этом. Манихейство зародилось в Персии в III в. и уже в середине и особенно второй половине этого столетия стало широко распространяться в Римской империи. Более всего манихеев было в Сирии, Месопотамии, Египте, а также в Африке. Хотя в Персии их в это время сильно преследовали и Мани умер в тюрьме, римские власти с подозрением относились к этому учению и его адептам, видя в них вольных или невольных агентов персидского царя. Недаром именно персидское происхождение этой «секты» в первую очередь вменялось ей в вину. Манихеев обвиняли также в непочтении к императору, а это было уже политическим преступлением. Но их главное преступление заключалось в том, что они бросали вызов старым верованиям и культам, которые принесли в прошлом победу императору. Манихейство с его нетрадиционностью и универсалистскими тенденциями совершенно не вписывалось в религиозную политику Диоклециана.

Позже пришла очередь христианства. Первоначально тетрархи, по-видимому, довольно терпимо относились к нему. Христиане всегда оставались политически лояльными, и подозревать их в связях с Персией было невозможно. В городах строились христианские церкви, и одна из них была воздвигнута совсем рядом с императорским дворцом в Никомедии. Христиане служили и в армии, состояли при дворе и в чиновничестве. Трудно сказать, насколько верны сообщения о принадлежности к христианству жены Приски и дочери Валерии Диоклециана, но то, что такая версия появилась, говорит о наличии христиан в самых «верхах» Империи. Может быть, столь широкое распространение христианства удерживало императора от принятия решительных мер до тех пор, пока он не счел положение в Империи настолько стабильным, что можно было предпринять против христиан широкие репрессии, не опасаясь больших волнений. Некоторых христиан, правда, наказывали. Так, в Африке был казнен центурион Марцелл, бросивший в день рождения Максимиана свой жезл центуриона, пояс и оружие, но это явно было наказанием за воинское преступление. Христианин Максимилиан был наказан за отказ от воинской службы. В этих и других подобных случаях дело решали местные власти в соответствии со своей компетенцией. Никаких следов вмешательства одного из тетрархов здесь нет. Когда же, по мнению Диоклециана, можно было уже не опасаться жесткого сопротивления христиан, он решил уничтожить это единственное, как ему казалось, оставшееся препятствие на пути установления религиозного и политического единомыслия. Христианская традиция делает главным виновником нового гонения Галерия, по подстрекательству которого Диоклециан и выступил против христиан. Это, разумеется, не исключено, но в целом полностью вписывается в общее русло идеологической политики Диоклециана.

23 февраля 303 г. Диоклециан издал первый эдикт, направленный против христиан. Поводом послужило неудачное гадание по внутренностям жертвы, и вину возложили на христиан. После этого и последовал эдикт. Он требовал от епископов и других клириков выдать все священные книги. Они должны были быть сожжены, а сами церкви разрушены. Эдикт был издан от имени только Диоклециана и Галерия, но Диоклециан направил специальное послание Максимиану и Констанцию, требуя применять его нормы и в находившихся под их властью частях Империи. Вслед за первым было издано еще три эдикта, и каждый расширял поле антихристианских действий. Второй эдикт требовал ареста всех христианских клириков, третий обещал освобождение тем христианам, которые приносили жертвы римским богам, и, наконец, в четвертом приказывалось всем христианам принести эти жертвы и съесть часть жертвенного мяса. И все это требовалось под страхом пыток и смертной казни. Способ их в эдиктах оговорен не был, и это давало простор самой изощренной и изуверской фантазии местных властей.

В конечном итоге под действие антихристианских норм подпали все исповедовавшие христианство. Христиан обвиняли в том, что они не следуют древним установлениям и живут по собственным законам. Это означало, что их вина заключалась в противопоставлении себя и своей веры общей идеологической и юридической линии государства. Христианство рассматривалось как «новая религия», враждебная общему курсу на возрождение старинных традиций, поэтому все церкви должны быть разрушены, священные книги сожжены, а люди независимо от их ранга обязаны принести жертвы римским богам, что означало их отречение от преступных, с точки зрения правительства, взглядов. Те, кто отказывался приносить жертвы и настаивал на сохранении своей веры, должны были караться смертью опять же независимj от их ранга и положения. Так как по закону тех, кто со времени Антонина Пия принадлежал к привилегированным сословиям (honestiores), нельзя было подвергать пыткам и жестокой, так называемой квалифицированной казни, то таких людей сначала лишали их сословного достоинства, а затем пытали и жестоко казнили, как и остальных.

Христиане были лишены права защищаться в судах. Императорские вольноотпущенники, исповедовавшие христианство и не отказавшиеся от этой веры, возвращались в рабское состояние. Были фактически легализованы антихристианские погромы. Поскольку христиан в Империи было уже много, то это гонение, самое жестокое из всех, оказалось и самым масштабным и длительным. Только, пожалуй, Констанций, первой женой или, скорее, наложницей которого была христианка Елена, пытался несколько смягчить суровые нормы эдиктов и ограничиться разрушением церквей, не допуская убийства людей. [78] Конечной целью этого гонения являлось уничтожение христианства как религии. По-видимому, не случайно был выбран день опубликования первого антихристианского эдикта — 23 февраля, когда отмечался праздник старинного римского бога Термина, бога границ и всякого предела. То, что этот день был выбран для начала нового гонения, должно было ясно дать всем понять, что существованию христианства в Римской империи наступил предел.