Чтение онлайн

— Государь то съ Артамонъ Михайлычемъ занятъ, —отвчалъ щеголь Александръ, улыбаясь и тихимъ пріятнымъ голосомъ и неслышными легкими шагами отошелъ къ корм и кликнулъ двухъ корабелыциковъ, чтобъ затерли воду, какую налилъ Алексй.

— А ты Царя знаешь чтоли? — спросилъ бояринъ.

Алексю жутко становилось. И, какъ всегда съ нимъ бывало, на него находила отчаянность, когда бывало жутко. Онъ сказалъ:

— А солнце ты знаешь?

Бояринъ покачалъ головой, засмялся, и другіе засмялись. —

— Вотъ онъ, Царь! —сказалъ Алексй, узнавъ его тотчасъ же.

Царь какъ будто насилу удерживался, чтобъ не бжать, такими быстрыми шагами шелъ изъ подъ палатки по палуб, прямо къ нимъ. За Царемъ пошли было, но отсталъ Генералъ Головинъ, Автономъ Михайлычъ съ братомъ[?]. —

Алексй прежде съ струга видлъ Царя и призналъ его, но теперь, въ т нсколько мгновеній, пока Царь своимъ иноходнымъ бгомъ прошелъ т 10 шаговъ, которые были до него, онъ разсмотрлъ его совсмъ иначе. Алексй былъ теперь въ томъ раздраженномъ состояніи души, когда человкъ чувствуетъ, что совершается въ одинъ мигъ вся его жизнь, и когда обдумаетъ человкъ въ одну секунду больше, чмъ другой разъ годами. —

Пока шелъ Царь, онъ оглядлъ его всего и запомнилъ такъ, что, покажи ему потомъ одну ногу царскую, онъ бы узналъ ее. Замтилъ онъ въ лиц скулы широкія и выставленныя, лобъ крутой и изогнутый, глаза черные, не блестящіе, но свтлые и ч`yдные,214 замтилъ ротъ безпокойный, всегда подвижный, жилистую шею, близну за ушами большими и неправильными, замтилъ черноту волосъ, бровей и усовъ, подстриженныхъ, хотя и малыхъ, и <мягкость, не курчавость, этихъ волосъ>,215 и выставленный широкій, съ ямкой, подбородокъ, замтилъ сутоловатость и нескладность, костлявость всего стана, огромныхъ голеней, огромныхъ рукъ, и нескладность походки, ворочащей всмъ тазомъ и волочащей одну ногу, замтилъ больше всего быстроту, неровность движеній и больше всего такую же неровность голоса, когда онъ началъ говорить. То онъ басилъ, то срывался на визгливые звуки. Но когда Царь засмялся и не стало смшно, а страшно, Алексй понялъ и затвердилъ Царя на всегда. —

Въ то время, какъ Царь шелъ къ нему, Алексй смотрлъ на него всего, и кром того думалъ о томъ, какъ и что сказать ему. Одно онъ понялъ, увидавъ Царя, что ему нужно сказать что нибудь почудне и такое, что бы поманило Царю, такое, чтобы сказать о себ, что онъ изъ солдатъ отличенъ. Царь засмялся тмъ смхомъ, отъ котораго страшно стало Алексю, когда бояринъ едоръ Алексичъ сказалъ ему, что солдатъ не отдалъ шляпу деныцику и сказалъ: ты самъ слазяй.

Царь подошелъ, взялъ, рванулъ шляпу, тряхнулъ съ нее воду и мокрую надлъ на голову.

— Спасибо, малый, — сказалъ онъ, ударивъ Алекся ладонью по мокрой голов, она мн дорога — дареная. Чтожъ Алексашк не отдалъ? Алексашка! —крикнулъ Царь.

Александра не было видно, но не усплъ Царь сказать: Алексашка, какъ онъ уже былъ тутъ, подойдя неслышными шагами и, улыбаясь, подтвердилъ слова едора Алексича.

— Ну чмъ теб жаловать за шляпу? — сказалъ Царь.

[Щепотевъ] въ ту же минуту <сказалъ:>

— Намъ не [въ] привычку нырять, намъ и спасибо царское — жалованье большое.

Въ то время, какъ Алексй говорилъ это, онъ почувствовалъ запахъ вина изъ желудка Царя и, оскаливъ зубы, прибавилъ:

— Если хочешь жаловать, вели водки дать. —

Царь не засмялся, а нахмурился и пристальнй посмотрлъ на широкую, здоровенную, умную и веселую рожу солдата, на его красную бычачью шею и на весь станъ, короткій и сбитый. Ему понравился солдатъ, и задумался о немъ, отъ того и нахмурился.

— Ты изъ какихъ?

— Изъ поповъ, — проговорилъ Алексй и засмялся, но не смлъ и захриплъ.

Вс засмялись.

— A гд жъ ты, попъ, нырять выучился?

Вс засмялись громче.

— На Муром свой дворишко былъ.

— A грамот учился?

— Знаю.

— Зачмъ же ты въ солдаты попалъ?

— Отъ жены, Государь.

— А что отъ жены?

Алексй переставилъ ноги половчй, приподнялъ плечи и руки, какъ будто хотлъ засунуть большіе пальцы за кушакъ, но кушака не было, опустилъ ихъ назадъ; но все таки сталъ такъ, что, видно онъ сбирался, не торопясь, по порядку разсказывать.

— Женили меня родители, да попалась блядь, я ее грозить [?], а она хуже, я ее ласкать, а она еще пуще, я ее учить, а она еще того зле; я ее бросилъ, а она того и хотла.

Отъ волненія ли, отъ холоду ли216 сохнувшаго на немъ платья, Алексй началъ дрожать и скулами и колнками, говоря эти слова. Лицо его стало сизое. Царь захохоталъ и оглянулся. То самое, что онъ [хотлъ] приказать, было готово: Александръ принесъ ведро водки и, зачерпнувъ ковшемъ, держалъ его. Царь мигнулъ ему. Александръ поднесъ Алексю. Алексй перекрестился, поклонился Царю, выпилъ, крякнулъ и продолжалъ:

— Съ тоски загулялъ, пришелъ въ Москву и записался въ Обросимы.

— А жена же гд?

— Жена на Москв въ Преображенскомъ. Начальные люди ужъ вовсе отбили. Пропадай она совсмъ. Нтъ хуже жены. Потому....

Царь 217, какъ будто его дернуло что то, повернулся и, ударивъ по плечу Головина, Автонома Михайлыча, сталъ говорить ему, что солдатъ этотъ малый хорошъ, что онъ его себ возьметъ. Автономъ Михайлычъ отвчалъ, что онъ пошлетъ спросить про него у Капитана и тогда пришлетъ Царю. Царь дернулся, какъ будто выпрастывая шею изъ давившаго галстука. Александръ былъ ужъ тутъ.

— А то прикажи, Государь, я его тутъ оставлю, a теб, Автономъ Михайлычъ, всть про него пришлетъ.

Алекся провелъ къ корм Александръ и сдалъ его другимъ деныцикамъ.

— Царь его при себ оставляетъ, — сказалъ онъ, — дайте ему перемниться, ребята. А тамъ его рухлядишку пришлютъ.218

Очнувшись на другое утро отъ вина, котораго поднесли ему, Алекся одли въ новый кафтанъ и портки и башмаки и послали его къ Царю. —

7205 года, февраля 13 день въ субботу на сырной недл у Краснаго села на пруд сдланъ былъ городъ Азовъ, башни и ворота и каланчи нарядные и потхи219 были изрядныя, а Государь Петръ Алексевичъ изволилъ тшиться.220

Рано утромъ <въ> воскресенье зазвонили во всхъ Московскихъ соборахъ, церквахъ и монастыряхъ къ ранней обдни, a потха на Красномъ Пруд еще не отошла, все еще тамъ палили изъ пушекъ и ружей.