Чтение онлайн

И онъ потянулся, звнулъ и только сталъ засыпать, какъ услыхалъ, что собака дяди Евстигня не путемъ брешетъ, — бросается къ дорог.

Тому назадъ 150237 лтъ при Цар Петр въ деревн Сидоровой Мценскаго узда, жилъ одинокій мужикъ Карней Іонычъ Захаркинъ. До 1-й ревизіи 1713 [года] ихъ было у отца три сына женатыхъ: Липатъ, Карней и Савелій; но по пословиц — одинъ сынъ — не сынъ, два сына — полсына, три сына — сынъ. Прошло 6 лтъ, и остался у отца одинъ средній сынъ Карней. Меньшаго Савелья въ первый наборъ 17... [года] при цар Петр сдали въ солдаты. Старшаго убило въ лсу деревомъ, сноху выдали замужъ за вдовца въ орловскую вотчину. Прошло еще 4 года, самъ старикъ Iона захворалъ и умеръ; и остался одинъ Карней со старухою-матерью, съ женою и тремя двчонками: самъ шёстъ кормиться, а самъ другъ съ женою работать. При старик дворъ Захаркиныхъ былъ богатый: было семь лошадей, три коровы, больше двухъ десятковъ овецъ, были и пчелы. Кром своей жеребьевой земли каждый годъ старикъ бралъ у помщиковъ своего села землю. Въ сел было 5 помщиковъ, и вся земля была черезполосная: на гумн у старика Іоны всегда хлбъ за хлбъ заходилъ и были у старика зарыты деньги. Но померъ старикъ, остался Карней на одномъ жеребью и лошадей, коровъ осталось у него: дв лошади, корова и пять овецъ.

Работалъ онъ не покладая рукъ, но, какъ ни хлопоталъ онъ, дворъ все опускался и опускался, и только только онъ кормился и справлялъ мирскія, государевы и помщичьи подати и кормился съ семьею. Такъ случилось въ 1723-мъ году въ самую уборку. Съ недлю времени шли дожди и отбили отъ работы, такъ что къ Заговенамъ вся работа свалилась въ одно время; какъ только разведрилось, мужики вс дружно взялись за свозку съ поля оставшихся сноповъ. Возили день и ночь. Урожай яроваго въ этомъ году былъ хорошъ. Карней на пяти осьминникахъ нажалъ девяносто шесть крестцовъ. Наканун Спаса мужики свозили ужъ послдній овесъ и на завтра хотли запускать скотину въ яровое поле, но у Корнея еще оставались не свожены два осминника. Скотину уже выгнали. Мужики поужинали и похали въ ночное, а Корней все еще возилъ. Стали уже приставать лошади — кобыла съ жеребенкомъ, но Корней все еще возилъ. Хотлось ему довозить послднее, чтобы не разбила копны скотина, но еще и не поздно было, какъ отказалась не лошадь, a Мара брюхатая, на снос, жена его, подававшая ему на возъ снопы изъ крестовъ. Снопы ссохлись посл дождя, свясла закалянли и разрывались; Мар, что ни снопъ, надо было перевязывать, а то вс разрывались на вилкахъ. Сначала шло дло споро, она и перевязывала, и подавала, и Корней только успвалъ укладывать снопы, которыми заваливала его ловкая къ работ Мара. Но возъ ужъ былъ до половины наложенъ, какъ вдругъ Мара остановилась, оперлась на вилки и застонала.

— Силъ моихъ нту, Карнеюшка, видно нынче я теб не работница.

— Э! Дуй теб горой! — проговорилъ Корней. И сообразивъ, что баба родить собирается, онъ плюнулъ, соскочилъ съ воза, самъ увязалъ его, молча подсобилъ присвшей у колеса и стонавшей баб влзть на пустую телгу и свезъ накладенный возъ и бабу домой.

Вдвинувъ телги въ дворъ, онъ кликнулъ мать, высадилъ бабу, и сталъ выпрягать лошадей. Старшая двченка Аксютка его 10 лтъ, бгавшая за бабкой, вышла къ нему на дворъ, когда онъ, ужъ снявъ хомуты съ лошадей, привязывалъ ихъ къ грядк телеги, чтобы вести въ ночное.

— Аксютка! Аксютка. Поди у бабки хлба возьми, да шубу вынеси, — сказалъ онъ двчонк. —

— Я теб, батюшка, сюда на крылечко и вынесу ужинать. Бабушка велла.

Босоногая шустрая двочка живо вынесла отцу хлбъ, чашку и кувшинчикъ съ квасомъ и огурцовъ за пазухой. Поставивъ на крылечко, сбгала за столешникомъ, солью и ножикомъ. Какъ большая, собравъ ужинъ, стала у двери. Помолясь Богу, Корней полъ и, вставъ отъ ужина, взялъ у двчонки шубу и погладилъ ее по голов и пошелъ къ лоша[дямъ].

— Гляди, опять двку родитъ, — сказалъ онъ себ, вслушиваясь къ доносившимся до него изъ избы стонамъ. И, кинувъ шубу на мерина, отвязалъ лошадей и повелъ къ воротамъ. Затворивъ за выведенными на улицу лошадьми скрипучія ворота, онъ взвалился, чуть поднявшись на ципочки своимъ худымъ длиннымъ тломъ на чалаго потнаго подъ мстомъ сделки мерина, и, перекинувъ усталую ногу, услся половчй на худомъ, остромъ хребт лошади и, доставъ стоявшую въ угл чекушку, погналъ въ ночное.

Ночное сидоровскіе мужики стерегли сообща съ пашутинскими и стерегли строго, потому что въ это лто въ округ много отбито было разбойниками лошадей у мужиковъ и помщиковъ. Вызжая за околицу, Корней вспомнилъ о томъ, какъ подъ Ильинъ день слышно было: разбойники ограбили Троицкаго помщика и увезли семь подводъ награбленнаго добра. О томъ, какъ на прошлой недл въ лсу бабы, ходя за малиной, наткнулись на недобрыхъ людей, какъ вчерась Терентій — лсникъ встртилъ троихъ съ ружьемъ и на-силу ушелъ, и задумался о томъ, гд ночуютъ нынче мужики; вчера ночевали въ Скородномъ и толковали о томъ, что голодно стало для лошадей и хотли назавтра гнать въ Барсуки. Карней пріостановилъ лошадь и сталъ прислушиваться и приглядываться на правую сторону къ Барсукамъ.

Слухомъ ничего разслышать не могъ Корней. Послышалось ему, что ржутъ лошади въ Скородномъ, да разобрать нельзя было изъ за собакъ, которыя, хотя и отстали отъ него, но все, встревоженныя его проздомъ, еще лаяли у околицы.

— Да и то, — подумалъ Корней, — можетъ наши лошади ржутъ, а можетъ дорожныя.

Большая дорога изъ Мценска въ Ефремовъ проходила мимо самаго Скороднаго и лтней порой прозжіе на ней отпрягали и ночевали. Видть тоже нельзя было изъ за пару, который поднимался въ лощин. <Ночь была свтлая и на бугр, какъ днемъ, видно было.>

— Все одно, — подумалъ Корней, — прежде заду въ Скородный, окликну ребятъ, коли нтъ, и до Барсуковъ перехать не далече.

И трясясь рысцой на добромъ мерин, Корней сталъ спускаться въ лощину въ молочный туманъ къ мосту. — Посл ужина вся тяжелая работа цлаго дня сказалась Корнею, онъ не чуялъ ни рукъ, ни ногъ: халъ и спалъ. Спустившись въ лощину, Корней, почувствовавъ, что кобыла дернулась, открылъ глаза и оглянулся: на десять шаговъ передъ собой не видать было, но слышно было, что у моста жеребенокъ, забжавъ подъ кручь,238 потерялъ мать и ржалъ. Корней остановился за мостомъ и сталъ звать жеребенка, да кстати и надлъ шубу на остывшее тло.

— Псе. Псе. Псе, — долго покрикивалъ, пока наконецъ не услыхалъ топотъ жеребенка по бревнамъ моста. Дожидаясь у моста и надвая шубу, Карней услыхалъ крики мужиковъ на право въ Барсукахъ и тамъ же увидалъ огонекъ, краснющій сквозь туманъ и тронулъ прямо туда. Но тутъ съ нимъ случилось чудное. Направо онъ239вдругъ услыхалъ голосъ, да еще чей то знакомый голосъ, окликавшій его.

— Карней, ты что ль?

Онъ остановилъ лошадей и постоялъ, соображая, почудилось ли ему это или точно это голосъ, и вглядываясь въ туманъ, туда, откуда былъ голосъ; но голосъ затихъ и сквозь туманъ не могъ онъ разобрать, что такое высокое чернетъ, человкъ ли, или такъ. —

— Должно почудилось, — подумалъ Карней и похалъ дальше и громкимъ, звонкимъ голосомъ окликнулъ мужиковъ.

— Корнюха! — опять послышалось ему сзади, но голосъ былъ знакомый, но не мужицкой.

Корнею жутко стало, и онъ, махая ногами, погналъ мерина по направленію къ голосамъ, откликнувшимся на его крикъ.

— Кто идетъ? — крикнулъ на Корнея грубый веселый голосъ, который онъ узналъ тотчасъ же за Макаркинъ, — говори крещена ли душа?

И одинъ изъ 2-хъ караульныхъ ныншней ночи — Макаръ, въ шуб и треух съ дубиной подошелъ къ нему.

— Аль не призналъ? — тихо сказалъ Корней, слзши съ лошади и снимая оброти.

— Чтожъ не окликаешься, я было убилъ, шалый право. Что поздно?

— Овесъ доваживалъ. Э! Кормъ то, кормъ-то, — сказалъ Корней, путая лошадь и проведя рукой по высокой густой отав и прислушиваясь къ звучному срыву длинной травы.

— А что не видалъ недобрыхъ людей?

— А Богъ е знаетъ, кто то окликнулъ меня у острова.

— Вре?

— Пра.

— A гд мужики то?

— А вонъ ребята баловали, огонь развели. —

Корней, перекинувъ на спину одну ременную, другую пенечную узды, тихими шагами усталыхъ ногъ пошелъ на гору.240 По обимъ сторонамъ огня, укутавшись съ головами шубами и кафтанами, какъ журавли, вытянувшись вдоль межи, лежали мужики. Не спали только и сидли у огня Щербачъ и старикъ Евстегнй.

— Что поздно? — спросилъ старикъ.

— Овесъ довозить хотлось.

— Что же, довозилъ что-ли?

— Н, — лниво отвчалъ Корней, повернулся на восходъ къ высожарамъ, только выходившимъ изъ тумана и, снявъ шапку, сталъ молиться: Іесусу, Богородиц, Николи, Херувими, за родителей и, поклонившись, звая, легъ подъ шубу. —